Телефонный звонок разорвал тишину оренбургского дома диакона Георгия Данилова. На другом конце провода — голос Агафьи Лыковой, дрожащий, но упрямый:
— Георгий, милый, беда у меня. Этот проклятый медведь... Он ведь не ушёл. Целый месяц борьба с ним идёт. Выйти-то нельзя!
— Как не ушёл, Агафья Карповна? — переспросил диакон, хотя уже знал ответ. — Вы же стреляли?
— Дак я целу кучу патронов выпалила! Девять или десять, наверное. А он потом опять пришёл. В Троицу как раз было-то. Стоит как черна стена во дворе, в траве притаился. Ничего не боится! Ни петард, ни вертолёта.
Георгий помедлил. Он знал Агафью много лет. Знал её избу на крутом берегу Ерината, знал эту глухомань за 200 вёрст от жилья, куда только на вертолёте добраться можно. Знал и этого зверя — тот же огромный медведь держал отшельницу в осаде ещё в прошлом году, от весны до глубокой осени, а теперь вернулся, почуяв, что кроме хрупкой восьмидесятиоднолетней женщины на заимке никого нет .
— Приезжай, Георгий. Вдвоём-то всё ж сподручнее, — голос Агафьи дрогнул, но она не плакала. Она никогда не плакала по пустякам.
---
Сборы были недолгими. Путь — долгим: Новосибирск, Горно-Алтайск, а потом — вертолёт, который ждал его по договорённости меценатов . Внизу проплывала тайга — зелёное море, в котором заимка Лыковых была крошечной песчинкой. Когда вертолёт сел, Агафья уже стояла на крыльце — росточком меньше полутора метров, седая, но с живыми, цепкими глазами.
— Прилетел, слава Богу, — выдохнула она. — Поможешь, Георгий. У меня хозяйство: козы, куры, кошки, собака одна осталась. Другую-то он утащил...
— Помогу, матушка, — кивнул Георгий. — Не бойся.
---
Первые дни выходило нескладно. Агафья привыкла командовать, Георгий — делать по-своему. Духовный отец отшельницы, иерей Игорь Мыльников, потом скажет: «Поначалу у них было немало разногласий и претензий друг к другу. Один делал не так, как говорит хозяйка, вторая не принимала помощь» .
Но медведь не ждал, пока они договорятся. Зверь обходил заимку, то на косогор выйдет, то у реки затаится. Георгий смотрел, как Агафья переживает — по ночам вслушивается в шорохи, боится даже за водой выйти к Еринату.
— Ничего он не боится, — повторяла она. — Как одной-то? Будешь огород копать, а тут ОН!
Георгий тогда взялся за дело по-своему.
---
Он разжигал костры прямо перед домом. Не для тепла — для защиты. Огонь был древней границей, которую зверь не смел переступить. Живой свет плясал по брёвнам, уходил в тайгу, и медведь, который не боялся ни выстрелов, ни вертолёта, держался в отдалении.
А когда зверь подходил слишком близко, Георгий выходил на крыльцо с медной посудой. И бил. Гулко, мерно, настойчиво. Звук разрывал ночную тишину, отражался от гор, плыл над рекой.
— Ты чего это, Георгий? — удивлялась Агафья, выглядывая из избы.
— Будет знать, что здесь человек, — спокойно отвечал диакон. — И не один.
Со временем Агафья успокоилась. Она выходила на крыльцо с фонариком — «светим, а он в кустах притаился», — но теперь уже не одна, а с ним рядом. Георгий стоял на пороге, готовый в любой момент взять в руки медный таз и начать свой суровый звон.
---
На днях Агафья позвонила своему духовному отцу — голос твёрдый, спокойный:
— Всё у нас хорошо, отец Игорь. Георгий и костры разводит, и по посуде бьёт. Медведь-то всё кружит, но не лезет. Картошку посадили, морковку... Маленечко ещё досаживаю.
— Ты только с Богом, Агафья, — ответил иерей Мыльников.
— С Богом, с Богом, батюшка. Он-то со мной, а тут ещё и Георгий. Вдвоём-то сподручнее, — повторила она.
А в доме ждали новые заботы: строители должны приехать, чтобы восстановить кордон заповедника. Но пока они задерживаются — на реке «заломы», бензин кончился. Агафья не унывает: «С молитвой пусть плывут!» . Есть картошка, есть молитва, есть верный человек у порога.
И пока Георгий стоит на страже с медным тазом в руках, чёрная стена в траве не поднимается. Огонь горит. А если и вернётся косолапый — его встретят звоном и пламенем, потому что человек в тайге не сдаётся. Особенно когда он не один.