Мне говорят: как ты могла. Я молчу. Ответ у меня есть. Просто он слишком честный, чтобы произносить его вслух.
Семь секций
Органайзер для таблеток я купила в первый же день. Пластиковый, с семью отсеками по дням недели, буквы выдавлены: Пн, Вт, Ср, Чт, Пт, Сб, Вс. Удобная вещь. Тогда ещё верила: главное систематизировать, и всё пойдёт.
Не пошло.
Утро начиналось с органайзера. Стакан ставила на тумбочку в восемь, считала таблетки – три белые, одна жёлтая, две круглые розовые. Мама могла взять воду. Могла отказаться. Могла спросить, кто я такая. В плохие дни она не узнавала меня совсем.
Я ставила стакан и говорила: «Мама, это я, Наташа.»
Иногда помогало. Иногда нет.
В хорошие дни она брала мою руку и держала. Долго. Сидела рядом и думала про работу, про то, что не успела постирать, про совещание в среду. Потом себя ругала за это. Потом снова думала про совещание.
Халат надела в первую неделю. Старый, фланелевый, в клетку – из тех, что не жалко. Думала: на пару дней, пока мама привыкает, пока разберусь с режимом. Через месяц заметила, что хожу в нём в магазин. Просто накинула пальто сверху и вышла. Стыдно не было. Сил стыдиться не оставалось.
Полставки потеряла в марте. Начальник сказал осторожно: «Наташа, мы понимаем ситуацию, но дедлайны...» Не стала дослушивать. Кивнула и вышла. В коридоре простояла три минуты у окна, потом поехала домой – маме нужны были таблетки в два часа.
Так прошёл первый год. Потом начался второй. Точно так же.
Советы издалека
Сестра Люба звонила из Екатеринбурга по воскресеньям, в районе полудня. У неё там был свой дом, муж Геннадий, огород и правильные взгляды на уход за пожилыми родственниками.
– Ну ты понимаешь, главное – режим, – говорила она. – Просто надо, чтобы она больше двигалась. Я читала, при деменции движение очень важно.
– Люба, она не всегда может встать.
– Ну ты понимаешь, я не говорю бегать. Просто надо чаще выводить. По квартире хотя бы.
Смотрела в окно. За окном был февраль. Мама в тот день не узнала меня с утра и два часа звала какую-то Лидочку. Лидочка, насколько я знала, умерла лет сорок назад.
– Хорошо, Люба.
– Ты держишься?
– Держусь.
– Ну и молодец. Ты у нас всегда была сильная.
Как-то посчитала. Люба звонила двадцать три раза за два года. Советовала двигать маму, давать ей больше света, попробовать новый препарат из интернета. Приехала ноль раз. Не считаю это обвинением. Просто факт. Просто цифры.
У каждого своя правда на расстоянии. На расстоянии всегда виднее, что надо «просто» сделать.
После этих звонков шла на кухню и долго стояла у плиты. Просто стояла. Не готовила ничего. Стояла.
Соседка Валентина Петровна встречала меня в подъезде с видом человека, который что-то важное знает, но пока терпит. Пуховый платок она носила в любую погоду – в мае, в сентябре, в жару.
– Ну как вы там? – спрашивала она с паузой перед «там».
– Нормально.
– Ну... держитесь. Мать – это святое.
Кивала и нажимала кнопку лифта. Думала: что именно святое? Органайзер? Три белые и одна жёлтая? То, что не помню, когда последний раз спала больше пяти часов подряд?
Но молчала. Тогда ещё молчала.
Один хороший день
В октябре был хороший день.
Мама проснулась ясная – это случалось, врач предупреждал, что будет случаться реже. Сидела в кровати прямо, смотрела на меня и улыбалась. Настоящей улыбкой, не той рассеянной, которую я уже научилась отличать.
– Наташенька, – сказала она. – Ты похудела.
– Немного.
– Ты устала, доченька.
Она сказала это тихо, без вопросительного знака. Не спросила – констатировала. Открыла рот, чтобы сказать «нет, всё хорошо», и не смогла. Слова застряли где-то.
– Справляюсь, – сказала наконец.
Мама взяла мою руку. Её пальцы были тёплые, сухие.
– Знаю, что справляешься. Ты всегда справляешься. – Она помолчала. – Я не хотела, чтобы так.
Не знала, что она имеет в виду. Может, говорила про болезнь. Может, про что-то своё, из того времени, которое я не застала. Просто сидела и держала её руку.
До вечера она снова перестала меня узнавать.
Фразу «ты устала, доченька» старалась не вспоминать. Когда она всплывала сама – гнала её. Потому что если думать о том, что она видела и понимала в ясные минуты, – тогда непонятно, как продолжать.
А продолжать было нужно. Завтра снова органайзер. Три белые, одна жёлтая, две розовые.
Даша поможет
В ноябре позвонила племянница Даша. Говорит она быстро, через слово «мы с Антоном», и от этого «мы» у меня всегда немного сжималось что-то внутри – хорошее такое сжатие, почти завистливое.
– Тётя Наташа, мы с Антоном подумали. Давайте заберём бабушку на месяц. Просто попробуем. Мы справимся.
Сидела на кухне и смотрела на органайзер. Была среда, значит – «Ср». Три белые, одна жёлтая.
– Даша, это серьёзно. Ей нужны таблетки по расписанию, ночью она может вставать, она не всегда... – Помолчала. – Не всегда узнаёт людей.
– Мы понимаем. Мы справимся, честно. Мы с Антоном уже обсудили.
Почти поверила. Выдохнула – медленно, осторожно, как будто выдох мог что-то спугнуть. Месяц. Тридцать ночей, тридцать утренних органайзеров не для меня. Это, может быть, понять, что такое просто проснуться без будильника в шесть.
На следующий день Даша перезвонила.
– Тётя Наташа, мы с Антоном ещё раз поговорили... У нас квартира небольшая, и Антон работает из дома, и вообще сейчас не очень удобный момент. Но мы готовы помогать! Можем приезжать по выходным.
По выходным приехали один раз. В декабре. Посидели час, Даша поправила маме подушку, Антон сказал «держитесь». Уехали. До весны не звонили.
Убрала телефон в карман. Посмотрела на органайзер. Среда значит – «Ср».
Продолжала.
Ночь в феврале
Это случилось в феврале, в три часа ночи.
Мама кричала. Не звала – именно кричала, резко, коротко, снова. Лежала и слушала. Секунду. Две. Пять.
Не вставала.
Это было впервые. За два года всегда вставала сразу – иногда ещё до того, как она успевала позвать. Просыпалась от предчувствия. А тут лежала и слушала, и в голове было совершенно пусто. Не злость, не усталость. Просто пусто.
Потом всё-таки встала. Дошла до её комнаты. Мама сидела и смотрела на дверь – испуганно, как ребёнок. Увидела меня и успокоилась.
– Наташенька. Я думала, никого нет.
– Я здесь, мама.
Поправила ей одеяло – она тянула его на себя, хотя в комнате было тепло. Дала воды. Посидела рядом, пока не задремала.
Вернулась к себе. Легла.
И подумала: следующий раз могу не встать. Не потому что не хочу. Не потому что злюсь. Просто – могу не встать. Что-то внутри перестало отзываться на сигнал. Как выключатель, который щёлкают слишком долго.
Это было не про усталость. Уставшей была все два года. Это было другое. Это было – что-то сломалось.
До утра не спала. Лежала и думала про следующий раз. Про то, что он будет. И что не знаю, встану ли.
Утром открыла органайзер. Пятница, «Пт». Три белые, одна жёлтая, две розовые. Отсчитала. Налила воду. Пошла к маме.
А потом позвонила в регистратуру и записалась к участковому врачу.
Это не отказ
Врач была немолодая женщина с усталыми глазами и очень спокойным голосом. Выслушала меня – всё, без спешки – и сказала:
– Это не отказ от матери. Это медицинское решение. При такой стадии деменции профессиональный уход лучше домашнего. Для неё – лучше. Не только для вас.
– Все считают иначе, – сказала я.
– Те, кто считает иначе, не ухаживали. – Без осуждения, просто как факт. – Или ухаживали и не признаются.
Ехала домой и крутила это в голове. Не признаются. Значит, таких много. Значит, не первая, которая лежала в три ночи и не вставала. Это не очень помогало. Но немного помогало.
Пансионат выбирала три недели. Объездила четыре места. В одном пахло казённо и тоскливо. В другом персонал смотрел сквозь меня. В третьем понравилось: светло, не шумно, женщина на ресепшн знала по именам всех постояльцев.
Спросила у неё: а если мама ночью кричит? Она сказала: дежурная медсестра подходит в течение трёх минут, это стандарт. Три минуты. В три часа ночи лежала дольше. Ничего не почувствовала при этой мысли – ни вины, ни облегчения. Просто приняла к сведению.
Когда привезла маму, она не плакала. Осмотрелась, потрогала покрывало на кровати – мягкое, бледно-зелёное. Потом посмотрела на меня:
– Тапочки привезёшь?
– Привезу, мама. Завтра.
– Домашние, розовые. Ты знаешь.
– Знаю.
Вышла на улицу и доехала до метро. В вагоне стояла и смотрела в тёмное стекло на своё отражение. Ждала, что заплачу. Не заплакала.
Родственники узнали через неделю. Люба позвонила не в воскресенье, а в среду – значит, кто-то сообщил раньше.
– Ну ты понимаешь, – начала она, – просто надо было обсудить с семьёй. Это же не только твоё решение.
– Люба, – сказала я. – Два года это было только моё решение. Каждое утро. Каждую ночь.
Она замолчала. Потом сказала что-то про «всё равно». Не стала слушать «всё равно». Положила трубку.
Первый раз за два года.
У лифта
Валентина Петровна поймала меня через три дня. Стояла у лифта с пуховым платком и выражением человека, который давно готовился.
– Слышала, вы маму... – она сделала паузу перед нужным словом, – определили.
– Да, – сказала я.
– Ну... – Она покачала головой. Медленно, с расстановкой. – Как вы могли.
Сжала ладони. Кулаки получились сами. Смотрела на неё и думала: сказать. Объяснить. Рассказать про три часа ночи, про органайзер, про полставки, про то, что «держитесь» – это не помощь. Про то, что боялась не встать.
Не сказала.
Не потому что было нечего. А потому что не ей.
Лифт приехал. Вошла. Двери закрылись.
Люди говорят: как ты могла. Я знаю ответ. Просто он слишком честный, чтобы говорить его у лифта.
Тишина
Дома была тишина.
Настоящая. Не та, которая между маминым криком и моим подъёмом. Просто тишина.
Прошла на кухню. На столе стоял органайзер – забыла убрать. Пластиковый, с семью секциями, буквы выдавлены: Пн, Вт, Ср, Чт, Пт, Сб, Вс. Все отсеки пустые.
Взяла его в руки. Подержала.
Первые три дня после пансионата звонила туда по четыре раза в сутки. Спрашивала: она поела? Выпила таблетки? Спала? Мне отвечали спокойно, по-деловому. На третий день медсестра сказала мягко: «Вы можете звонить раз в день, так лучше для неё и для вас». Это было унизительно. И правильно.
Мама там ела. Спала. В хороший день рассказала кому-то из персонала, что её дочь работает в большой компании. Это было неправдой – работаю в маленькой. Мне передали. Долго стояла с телефоном в руке, не понимая, почему щиплет глаза.
По вечерам иногда ловила себя на том, что прислушиваюсь. Старый рефлекс – ждать звука из соседней комнаты. Тишина была непривычная. Не пустая – именно непривычная, как новая обувь, которую ещё не разносила. Через неделю прошло. Через две впервые проспала семь часов подряд и проснулась сама, без будильника, без предчувствия.
Первое, о чём подумала: мама выпила таблетки?
Потом вспомнила: выпила. Там выпила.
Вспомнила, как мама сказала: «ты устала, доченька». В тот хороший октябрьский день. Она знала. Видела. И всё равно отпустила – тогда, в том разговоре, хотя я этого ещё не понимала.
Убрала органайзер в ящик комода. Закрыла ящик.
Сняла халат. Тот самый, фланелевый, в клетку. Повесила в шкаф – на плечики, не бросила на стул.
Поставила вариться кофе. Села ждать. Никуда не торопясь.