Это не история о плохой матери. И не о плохой дочери. Это история о том, чего мы ждём от людей, которые так и не научились давать.
Мамы не стало в четверть третьего ночи.
Я держала её руку. Рука была сухая, тёплая, лёгкая — как будто внутри уже не было ничего тяжёлого. Потом стала холодной. Потом я позвонила в скорую.
Не заплакала.
Ни тогда, ни утром, ни на похоронах. Стояла у гроба и думала: почему ничего не чувствую. Потом поняла: чувствую. Просто не то, что положено.
Облегчение.
Два года я ухаживала за ней. Мыла, кормила, меняла, не спала, злилась, снова мыла. Два года — и облегчение. Вот и весь итог.
Я ненавидела себя за это чувство первые три недели после похорон. Потом перестала. Не потому что стало легче. Просто поняла кое-что — но до этого ещё далеко.
Сначала — про расчёску.
Расчёска
Она лежала на тумбочке у маминой кровати всё два года.
Жёсткая, с редкими пластмассовыми зубьями, коричневая. Такие делали в восьмидесятых — дешёвые, вечные, неудобные. Я её помнила с детства. Мама расчёсывала меня ею каждое утро перед школой. Быстро, без разговоров, дёргая за колтуны.
Больно было всегда. Я молчала всегда.
Когда я привезла маму к себе, два года назад, после того как она упала и врач сказал, что одну оставлять нельзя, расчёска приехала вместе с ней. В старой косметичке, с пудреницей и засохшей помадой. Я положила её на тумбочку. Каждый день смотрела на неё, пока причёсывала маму.
Мама к тому времени уже плохо понимала, где она. Иногда говорила что-то внятное. Иногда просто смотрела в потолок.
Я причёсывала её этой же расчёской. Аккуратно. Не дёргала.
Не знаю зачем так делала. Может, доказывала что-то. Себе или ей — не понимала тогда.
Святая
Соседка Тамара появлялась раз в неделю. Приносила пирог, садилась на кухне, пила чай и говорила:
– Ты святая, Лена. Я бы так не смогла.
Первый раз услышала — промолчала. Второй — улыбнулась. На третий начала замечать, что после этих слов внутри что-то сжимается.
Святая.
Тамара не знала, как я стою в ванной после того как умою маму — стою и смотрю в стену, и думаю: за что. Не тамара не знала, как я однажды вышла на балкон в два ночи после того как мама звала меня полтора часа, и стояла там в майке на январском холоде, и думала: лишь бы тишина.
Не знала, как я купила ей дорогой крем для рук — хороший, с маслами, такой как себе не покупала. Намазала, растёрла. Мама смотрела в потолок. Я думала: зачем. Она всё равно не заметит. Она никогда не замечала.
Но купила. И намазала. И растёрла.
Святая — это когда делаешь всё правильно и чувствуешь только правильное. У меня не так. У меня всё правильно снаружи и такое внутри, что лучше не смотреть.
Тамара пила чай и говорила про соседа с четвёртого этажа. Я кивала и думала: она не виновата. Она видит то, что видно снаружи. Снаружи всё выглядит прилично.
Её имя
На втором году мама перестала называть меня по имени.
Сначала путала — называла чужими именами, иногда именем своей сестры, давно умершей. Потом просто «ты». Потом вообще не называла — смотрела и молчала, или кричала что-то неразборчивое.
Я привыкла. Говорила себе: это болезнь, не она.
Но в октябре, за три месяца до конца, было одно утро.
Я вошла с завтраком. Поставила тарелку. Собиралась уйти. И услышала:
– Лена.
Обернулась. Мама смотрела на меня — ясно, без той мутной пустоты, которая стала обычной. Смотрела и говорила моё имя.
Я замерла.
Подумала: вот оно. Сейчас. Сейчас она скажет что-то настоящее. То, чего я ждала — не два года, намного дольше. Всю жизнь, наверное.
Она сказала:
– Лена, там форточка открыта. Закрой.
Закрыла форточку. Вышла. Постояла в коридоре.
На следующий день она снова не знала моего имени.
Я тогда не поняла, что именно это и было точкой. Не смерть — это утро с форточкой. Момент когда стало окончательно ясно: не скажет. Не потому что не успеет. Просто — не скажет. Не умеет. Может, никогда не умела.
Четверть третьего
Умерла она тихо.
Я не спала — привыкла просыпаться от любого изменения в её дыхании. Услышала тишину. Встала. Вошла. Взяла за руку.
Рука была тёплой. Потом — нет.
Я сидела рядом, держала её ладонь и думала: ну вот. Ждала чего-то. Слёз, наверное. Или чего-то похожего на горе — того, что должно быть, когда умирает мать.
Ничего не было.
Была тишина. Была её рука в моей руке. Был запах комнаты — лекарства, крем, что-то ещё, чем пахнут комнаты лежачих людей. Этот запах я знала наизусть за два года.
Потом позвонила в скорую. Потом сидела на кухне и ждала.
Облегчение пришло не сразу. Сначала просто пустота. Потом, ближе к утру — да. Облегчение. И сразу за ним — стыд. Такой плотный, что захотелось сказать вслух: я плохой человек. Просто чтобы кто-то услышал и возразил.
Никого не было. Возражать было некому.
После
Похороны прошли как положено.
Пришли соседи, пришла Тамара с пирогом, пришла мамина двоюродная сестра из Рязани — та, с которой мама не разговаривала лет двадцать, но на похороны приехала. Говорила: какая была женщина. Говорила: ты так за ней ухаживала, такая самоотверженная.
Я улыбалась и молчала.
Ночью после похорон лежала и ждала слёз. Слёз не было. Была злость — на себя, на маму, на двоюродную сестру из Рязани которая приехала на три дня и уже знала какой была женщина. На Тамару с её «святая». На всех, кто видел снаружи и думал, что понимает.
Злость — это тоже не то что положено.
Положено горевать. Положено помнить хорошее. Положено простить — живые прощают мёртвых, это правило, все его знают.
Я не могла.
Не потому что жестокая. Просто не умела простить то, чего не было. Прощают поступки. А как прощать отсутствие — слова которых не сказали, объятий которых не было, момента когда можно было сказать «прости» и она не сказала.
За что мне было плакать — я поняла только через неделю. Не по ней. По той девочке которую она расчёсывала жёсткой расчёской молча каждое утро. По той девочке которая ждала — сначала нежности, потом хотя бы имени, потом хотя бы форточки по-другому. Дождалась только форточки.
Вот по ней — могла. Но это другое горе. Его не показывают на похоронах.
Расчёска
Через десять дней после похорон разбирала её вещи.
Косметичку — в мусор. Халат — в мусор. Тапочки. Таблетки которые остались.
Расчёска лежала на тумбочке. Взяла её в руки.
Подержала.
Жёсткая. С редкими зубьями. Коричневая. Такие делали в восьмидесятых.
Положила в мусорное ведро.
Не со злостью. Просто — положила. Как кладут вещь, которая больше не нужна. Которой не было применения, и не будет. Обычная вещь чужой жизни.
Села у окна.
За окном был декабрь — серый, без снега. Во дворе шла женщина с собакой. Собака останавливалась у каждого куста. Женщина ждала.
Я смотрела на них и думала: вот так теперь. Никуда не надо. Ничего не надо делать прямо сейчас. Никто не позовёт из той комнаты.
Не знала, хорошо это или нет.
Не плакала. Не чувствовала облегчения — то, первое, острое, уже прошло. Чувствовала что-то другое. Что-то, у чего не сразу нашлось название.
Потом нашлось. Тихое слово, без пафоса.
Конец.
Не её. Моего ожидания. Того, которое тянулось с детства — что она обернётся, посмотрит, скажет. Дождётся. Заметит.
Не сказала. Не заметила. Это была её жизнь — такая, другой не было.
А у меня теперь — своя. Без расчёски на тумбочке. Без запаха той комнаты. Без ожидания.
Женщина во дворе наконец потянула поводок. Собака нехотя пошла дальше.
Сидела у окна ещё долго.