Больше всего я помню не аварию.
Я помню, как по дверце машины били её лапы.
До удара, до темноты, до крови на губах, до коляски в моей жизни уже был один звук, после которого я долго не спал нормально. Но потом и к этому привыкаешь. Даже к тому, каким стал.
Эмма появилась у меня раньше, чем одиночество доело меня до конца. Три года назад от меня отвернулось всё разом. Сначала ушла жена. Потом дети решили, что им удобнее приезжать потом, не сейчас. Друзья ещё держались какое-то время, звонили по привычке, а потом тоже растворились. Я жил по съёмным комнатам, ел всухомятку, неделями не открывал шторы и всё чаще лежал лицом к стене до самого вечера.
Эмма тогда уже была старой. Седая морда, тяжёлое дыхание, лапы чуть вразвалку. Ничего особенного она не делала. Просто каждое утро тыкалась носом мне в ладонь, тянула к двери, садилась у миски и ждала, пока я встану. Из-за неё я поднимался. Из-за неё выходил на улицу. Из-за неё хотя бы иногда брился.
Смешно сказать, но на свете меня тогда держала старая собака.
Когда я нашёл ту квартиру, мне показалось, что жизнь всё-таки решила дать мне щель, в которую можно пролезть. Небольшая, чистая, на первом этаже, с нормальной кухней. И работа при доме. Смотреть за садом, присматривать за отоплением, помогать по мелочи. Не богатство, нет. Но после моих углов это было почти счастье.
Хозяин встретил меня спокойно. Дорогие часы, светлая рубашка, ровный голос. На столе лежали ключи.
Он провёл меня по комнатам, показал кладовку, окна в маленький сад, а в конце посмотрел на Эмму, которая тяжело улеглась у порога.
– С животными нельзя, - сказал он.
Я не сразу понял.
– То есть?
– То и значит. Собаку придётся убрать.
Эмма подняла голову на мой голос и снова положила морду на лапы. Она уже устала от лестниц, от переездов, от чужих дворов. Я провёл ладонью по её шее.
– Тогда я не смогу здесь жить.
Он посмотрел на меня с любопытством, будто приценивался к странной вещи.
– Из-за неё?
Я кивнул.
Хозяин усмехнулся и сел к столу.
– Она проживёт ещё год, может, два. А эти условия останутся с вами надолго.
Я молчал.
– Вы и сами понимаете, в каком положении. Комната, случайные подработки, возраст уже не двадцать. Я могу решить ваш вопрос. Квартира. Работа. Деньги сверху, чтобы вы закрыли долги и начали жить спокойно.
Он говорил тихо, без нажима. Так говорят о чём-то неприятном, но выгодном.
– Одно условие, - добавил он. - Сегодня вывезите её за город и оставьте там.
Я думал, что сейчас встану и уйду. Уже почти видел, как беру поводок, как хлопает дверь, как мы с Эммой снова ищем угол, где пахнет чужим супом и мокрой обувью. И в ту же секунду увидел другую жизнь. Кровать, за которую не надо платить посуточно. Лекарства. Своя чашка на своей кухне. Утро без страха, что тебя попросят съехать.
Эмма подошла и ткнулась носом в мою ладонь.
У меня внутри всё свело так, что стало трудно дышать.
– Ну что? - спросил хозяин.
Я долго смотрел в пол. Потом на ключи. Потом на деньги, которые он положил рядом.
И сказал почти шёпотом:
– Я согласен.
Потом я ещё долго сидел, а ладонь всё помнила её нос.
Вечером я купил Эмме её любимые мягкие палочки с печенью. Она любила их так, будто это праздник. Дома я высыпал их ей в миску, сел рядом на пол и гладил её по седой морде дольше, чем раньше.
– Прости меня, девочка, - говорил я. - Прости.
Она жевала, потом прижалась ко мне ближе, тёплая, доверчивая, сонная. Закрыла глаза. Я сидел, уткнувшись лбом в её шею, и слышал запах старой шерсти, сухого корма и улицы. Этот запах потом ещё долго жил у меня в руках.
Ночью пошёл мелкий дождь. Не ливень, а вязкая морось, от которой асфальт блестит, а воздух липнет к лицу. Я посадил Эмму в машину, и она сразу оживилась. Решила, что мы едем гулять. Даже хвостом пару раз стукнула по сиденью.
Дорога была пустая. За городом я свернул туда, где по обочине тянулись кусты и редкие кривые сосны. Место глухое, без домов. Я остановил машину, вышел и открыл ей дверь.
Эмма выбралась медленно, потянулась, принюхалась к мокрой траве. Потом посмотрела на меня, будто ждала, куда мы пойдём дальше.
У неё был старый потёртый ошейник. Коричневый, с трещиной у пряжки. Я сам когда-то прокалывал в нём ещё одну дырку, когда она похудела после болезни.
Не знаю, зачем я снял его. Наверное, потому что иначе не смог бы уехать.
Я поставил на обочину воду, пакет с едой, одеяло из багажника.
– Лежать, Эмма, - сказал я хрипло. - Жди.
Она послушно села.
Я сел за руль и сразу заблокировал двери.
Сначала она ничего не поняла. Подошла ближе, махнула хвостом. Потом машина тронулась.
И она сорвалась с места.
Бежала неровно, тяжело, по мокрому асфальту, срываясь на скулёж, и била лапами в дверцу, пока я набирал скорость. Я видел её в боковом стекле. Седая морда, открытая пасть, тёмные мокрые глаза.
Я не открыл.
Потом много раз вспоминал именно это. Не деньги. Не ключи. Не квартиру.
Я не открыл.
Квартиру я получил на следующий день. И работу тоже. Первую неделю ходил по комнатам, трогал выключатели, открывал пустой шкаф, ставил чайник на своей кухне и ждал хоть какого-то облегчения. Но в квартире было слишком тихо. Даже чайник свистел чужим звуком.
Ночами мне чудился скулёж за дверью.
Иногда я вскакивал и стоял в коридоре босиком, держась за стену. За дверью было пусто. Только лифт гудел где-то наверху и трубы постукивали в ванной. Но стоило лечь, как мне снова слышались когти, короткий вдох, удар лапы.
Через месяц я поехал в город за лекарствами. Ночь была почти такая же, как тогда. Тот же мокрый блеск дороги, тот же редкий свет, та же вязкая темнота по краям. Я узнал место не сразу. Узнал телом. Плечи сами свело, пальцы сжались на руле.
А потом машину занесло.
Меня ударило боком, швырнуло в кювет, стекло посыпалось на лицо. Телефон вылетел и раскололся где-то под сиденьем. Когда я очнулся, в груди жгло, левая нога не слушалась, а дверь перекосило так, что я не мог её толкнуть.
Я лежал в темноте и слушал, как дождь шуршит по крыше.
Потом услышал лай.
Не в голове. Настоящий, хриплый, знакомый.
Из кустов вышла Эмма.
Худая. Грязная. Слипшаяся шерсть на боку, репьи в хвосте. Но это была она. Она остановилась у разбитой двери и тяжело дышала, глядя на меня так внимательно, будто всё это время искала именно эту машину.
У меня перехватило горло.
– Эмма... - выдавил я и протянул к ней руку. - Девочка... Иди сюда.
Она шагнула ближе. Я уже видел, как дрожит её мокрый бок, как блестит нос в свете аварийки. Потом она тихо заскулила, посмотрела мне в лицо, развернулась и побежала прочь.
Я закрыл глаза.
Подумал: вот теперь всё честно.
Не знаю, сколько прошло времени. Может, час. Может, два. Я то проваливался, то снова приходил в себя. А потом вдалеке вспыхнули фары. Сначала одна пара, потом ещё. Послышались голоса. Хлопнула дверца.
– Здесь! Здесь машина!
– Осторожно, он живой!
И сквозь этот шум я снова услышал лай. Быстрый, надсадный, зовущий вперёд. Эмма бежала перед людьми и всё оглядывалась, не отстают ли.
Она снова привела помощь.
После аварии я выжил. Ходить я больше не смог. Работу потерял. Деньги ушли на операции, на уколы, на сиделку, на лекарства. Квартиру пришлось продать. Ту самую, ради которой я всё и сделал.
Во второй раз я уже не мог врать себе так складно, как в первый.
О женщине, которая вызвала помощь, я узнал позже. Она ехала той дорогой ночью, увидела на обочине собаку, которая кидалась под фары и лаяла, не давая проехать мимо. Эта собака и привела её ко мне. Потом женщина забрала Эмму к себе.
Мне сказали это осторожно.
А я только кивнул. Потому что какие у меня были права.
Через несколько месяцев я всё-таки приехал к их дому. На коляске, в чужой куртке, с пледом на коленях, потому что ноги мёрзли даже в тёплый день. Калитка была зелёная, чуть перекошенная. Во дворе стояла миска, а под яблоней лежала Эмма.
Без ошейника.
Она подняла голову раньше, чем я успел позвать. Несколько секунд просто смотрела. Потом встала и медленно пошла ко мне. Я видел, как поседела у неё шерсть над глазами, как осторожно она ставит лапы, как всё так же чуть ведёт заднюю правую.
У меня дрожали пальцы.
– Девочка моя, - сказал я. И голос сразу сорвался. - Прости меня, если можешь.
Она подошла вплотную.
Я боялся, что она отвернётся. Боялся, что пройдёт мимо. Боялся, что начну оправдываться. Но оправдываться было нечем.
Эмма тихо лизнула мне руку.
Один раз.
Потом развернулась и пошла обратно, к яблоне, к миске, к дому, где её не бросали.
А я остался у калитки и смотрел ей вслед, пока не защипало в глазах.
Звать её я не стал.