Питомец с душой

Кира уже вставила ключ в домофон, когда из мусорного закутка кто-то хрипло мяукнул так, будто звал именно её. Она даже не вздохнула. Только поставила пакеты на мокрый асфальт и повернула назад. Вечер был сырой, картон у баков разбух от дождя, железная дверца скрипела так, будто ей тоже было больно. - Ну где ты... Из темноты снова донеслось короткое, сорванное мяуканье. Не жалобное даже. Сердитое. Последнее. Кира присела, прижала рукав к носу и заглянула внутрь. Пахло кислым мусором, мокрой бумагой и чем-то палёным...

Собака сидела у его подъезда так, будто жила здесь всегда. И Николая это злило сильнее, чем собственная пустая квартира на пятом этаже. Он шёл с работы злой, с привкусом дешёвого кофе во рту и тяжестью в затылке. Ветер тянул по двору сырость, у мусорных баков звякала крышка, а под козырьком, прямо у двери, лежала светлая дворняга с грязными лапами. На шее у неё болтался узкий ошейник и маленький медный колокольчик. Николай остановился. Собака подняла морду. Не завиляла хвостом, не поползла навстречу, не стала выпрашивать...

Когда мокрая собака ткнулась носом в его начищенный ботинок, Павел Сергеевич отдёрнул ногу так, будто перед ним была не живая тварь, а грязная тряпка. И в тот вечер я впервые подумала, что хорошие люди иногда только кажутся хорошими. Дождь шёл с самого обеда. Не ливень, а мелкая холодная морось, от которой асфальт чернел, а воздух во дворе становился сырым, будто его можно было пить. Я возвращалась из магазина, и пакет с кормом шуршал у меня в кармане куртки. Для дворовых кошек, как обычно. У нашего подъезда стоял Павел Сергеевич...

Писк у мусорных баков был такой тонкий, что Вера сначала приняла его за скрип крышки. Дождь шёл с утра, картон размок, пакеты липли к асфальту. Она уже бросила пакет в контейнер, когда писк повторился. И тогда увидела под ржавой стеной крошечный серый комок. Котёнок помещался в двух ладонях. Мокрый, грязный, с белым подбородком и рваным ушком. Он даже не шипел, только дрожал всем телом. - Боже мой, какой же ты маленький, - сказала Вера и оглянулась по пустому двору. - Ты тут совсем один. Ветер тянул по ногам сыростью...

Когда Егор замахнулся на дворовую собаку пустой бутылкой, дед Николай поднялся со скамейки так резко, что у внука мяч выкатился из-под ноги. "Не гони её". Сказано было тихо, но так, что Егор сразу опустил руку. Собака стояла у песочницы боком, худая, пыльная, с рваным ухом. Она даже не рычала. Только смотрела на деда и часто дышала, высунув язык. "Дед, да она тут каждый день шастает". Николай помолчал, потер большим пальцем край скамейки и сказал: "Сначала спроси, сколько жизней она уже спасла"...

Вера просыпалась не от боли. От тяжести. Каждую ночь Марта ложилась ей на грудь так упрямо, будто сторожила это место. - Опять на мне? - шептала Вера, не открывая глаз, и сдвигала кошку к краю кровати. Но через минуту тёплый бок возвращался. Точно под левую ключицу. Марта устраивалась там, подворачивала лапы, вздыхала по-кошачьи и замирала. Сначала это даже казалось трогательным. Сергей смеялся по утрам, шаркая на кухню в своих стоптанных тапках: - Всё, выбрала тебя. Ты теперь у нас не хозяйка, а матрас с подогревом...

– Мамочка, ты завела кого-то после меня? В пустой кухне этот вопрос прозвучал так ясно, что Вера снова обернулась к двери. Конечно, там никого не было. Только Туман лежал у порога, вытянув тяжёлые лапы, и во сне дёргал ухом, будто слышал шаги на лестнице. Вера усмехнулась и плотнее запахнула кофту. – Да, мой мальчик, - тихо сказала она в темноту. - Даже не одного. Если бы кто-то услышал её сейчас, покрутил бы пальцем у виска. Женщина за сорок, ночь, остывший чай, а она разговаривает с собакой, которой нет уже два года...

"Я своего кормом не травлю", - сказала Ирина так, будто не просто ответила соседке, а поставила точку. И опустила на пол миску, от которой тянуло тёплой курицей, рисом и лёгким паром. Лида, уже в дверях, фыркнула: "Ну да, ну да. А мой, значит, на одних бумажках живёт?" "Зато у меня собака ест нормальную еду. Не эти сухари из пакета". Тоша подошёл не сразу. Раньше он прибегал на кухню первым, ещё когда Ирина только подворачивала рукава и доставала кастрюльку из холодильника. Теперь вышел медленно, постоял у миски, понюхал и начал есть без прежней охоты...

"Опять кот на подушке?" - с порога сказала мать, даже не сняв плащ. - "Нина, у тебя дома вообще хоть что-то осталось чистым?" Филя даже ухом не повёл. Лежал на гостевой подушке, распластавшись, как хозяин положения, и щурился на свет из окна. На белой наволочке рыжая шерсть была видна особенно нагло. Нина машинально сняла с рукава такую же шерстинку, смяла между пальцами и только потом пошла помогать матери с сумкой. Из прихожей тянуло мокрым асфальтом: на улице с утра моросило. Дуся застучала когтями по ламинату, ткнулась носом в колени гостьи и сразу получила: "Не надо на меня лапами...

Когда Шкода ушёл за борт, море даже не вспенилось толком. Только рыжая голова мелькнула в чёрной воде, и человек, который ещё утром чесал его за ухом, отвернулся первым. На исследовательском судне сперва никто ничего не заметил. Палуба была мокрая, ветер тянул с воды ледяной солью, батискаф готовили к следующему погружению, и каждый крутился возле своего дела. Только через несколько минут Лада спросила: "Где кот?" Шкоду на судне любили все. Не за красоту и не от скуки в долгом рейсе. Он просто стал своим...

Больше всего я помню не аварию. Я помню, как по дверце машины били её лапы. До удара, до темноты, до крови на губах, до коляски в моей жизни уже был один звук, после которого я долго не спал нормально. Но потом и к этому привыкаешь. Даже к тому, каким стал. Эмма появилась у меня раньше, чем одиночество доело меня до конца. Три года назад от меня отвернулось всё разом. Сначала ушла жена. Потом дети решили, что им удобнее приезжать потом, не сейчас. Друзья ещё держались какое-то время, звонили по привычке, а потом тоже растворились...

Кошка пришла к его сараю не знакомиться. Она пришла за мышами, посмотрела на Илью жёлтыми глазами и сразу дала понять: не мешай. Он как раз вытаскивал из кладовки прогрызенный пакет с пшеном и ругался себе под нос. После смерти матери прошло уже восемь месяцев, а в доме так и не поселилась нормальная тишина. Вместо неё по ночам шуршало в стенах, в углу сыпалась труха, а на полке в сенях каждое утро находились новые крошки. Мыши вели себя так, будто ждали, когда человек устанет и оставит им весь дом...