Когда Шкода ушёл за борт, море даже не вспенилось толком. Только рыжая голова мелькнула в чёрной воде, и человек, который ещё утром чесал его за ухом, отвернулся первым.
На исследовательском судне сперва никто ничего не заметил. Палуба была мокрая, ветер тянул с воды ледяной солью, батискаф готовили к следующему погружению, и каждый крутился возле своего дела. Только через несколько минут Лада спросила:
"Где кот?"
Шкоду на судне любили все. Не за красоту и не от скуки в долгом рейсе. Он просто стал своим. Спал то в сушилке для курток, то на тёплой крышке приборного блока, то без всякого стыда разваливался на чужих записях. Рыжий, плотный, с надорванным краем левого уха, он ходил по узким коридорам так, будто это не корабль в открытом океане, а его собственная квартира.
Была у Шкоды одна привычка, за которую его и ругали, и прощали. Он таскал вещи. Не еду, не тряпки, а всякую мелочь, до которой только мог дотянуться лапой: колпачок от ручки, перчатку без пары, гайку, чей-то свисток, складной ножик в чехле. Особенно часто он лазил в каюту Ильи.
"Опять у меня шарился", - говорил Илья без злости, вытряхивая из-под койки очередную пропажу.
Он любил кота больше других. Кормил его с ладони кусочками рыбы, пускал на свою койку, брал на руки, когда судно начинало валять на волне. Шкода и сам к нему тянулся. Если Илья садился работать с журналами, кот через минуту уже устраивался рядом и прижимался боком к его локтю.
Потому потом всем и было так трудно поверить.
Но поначалу история казалась почти забавной. Возле батискафа во время погружений стала появляться молодая касатка. Она держалась рядом, шла вдоль борта, потом уходила в глубину и снова возникала под иллюминатором, будто проверяла, на месте ли кто-то свой.
Первой закономерность заметила Лада.
"Подождите. А вы не видите? Если Шкода остаётся наверху, её нет".
"Хочешь сказать, она ходит на кота?" - хмыкнул старпом Григорий.
"Я хочу сказать, что третий раз подряд она подходит только тогда, когда он внизу".
С тех пор начали наблюдать специально. И правда. Стоило усадить Шкоду в батискаф, как через какое-то время рядом появлялась знакомая чёрная спина со светлым пятном у глаза. Кот в такие минуты сидел у круглого иллюминатора тихо, не дёргал хвостом, не крутился. Только смотрел. А касатка шла рядом так ровно, что у Лады однажды по рукам побежали мурашки.
"Словно здоровается", - сказала она потом на камбузе.
Никто не спорил. Даже Григорий промолчал.
Так бы всё и осталось одной из морских странностей, которые сперва пересказывают шёпотом, а потом уже считают частью рейса. Но в последние недели в районе начали исчезать касатки.
Сначала одна. Потом ещё две.
Для чужого человека это были бы просто записи в журнале наблюдений. Для команды нет. Тут у каждой особи были свои метки, привычки, маршруты. Люди знали, какая держится дальше от судна, какая любит идти на расстоянии, какая выводила детёныша в тихую воду. И когда несколько знакомых животных пропали подряд, на судне стало тихо не по погоде.
Лада говорила быстро и сухо, перебирая записи:
"Так не бывает. Они не могли сразу уйти из района. Что-то здесь не так".
Илья в те дни тоже много молчал. Работал, помогал, проверял крепления на спуске, шутил через силу. Если смотреть вскользь, ничего особенного. Только Шкода почему-то теперь чаще забирался не к нему на койку, а сидел возле двери и ждал, когда его выпустят в коридор.
В тот вечер море было почти чёрным. Не шторм, но вода дышала тяжело. На палубе скользило от брызг, лампы жёлтыми пятнами лежали на железе. Илья вынес Шкоду на руках, как выносил десятки раз.
Кот доверчиво ткнулся лбом ему в подбородок.
"Прости, так надо", - сказал Илья совсем тихо.
Если бы рядом кто-то стоял, может, всё оборвалось бы в ту же секунду. Но палуба была пустая. Только ветер, солёная сырость и чёрная вода за бортом.
Когда Лада спросила, где кот, никто сперва не встревожился.
"Под койками посмотри".
"На камбузе глянь".
"Опять у Григория в шкафу спит".
Но Шкоды не было. Не было в каютах, в коридоре, возле сушилки, за ящиками с тросами. Илья искал вместе со всеми. Даже звал. Спокойно, ровно:
"Шкода. Кис-кис. Выходи".
От этого голоса у Лады внутри что-то неприятно царапнуло, но она ещё не понимала что.
Погружение отложили. Григорий выругался, велел проверить палубу, потом все помещения ещё раз. Один из матросов полез под нижнюю койку в каюте Ильи и крикнул:
"Тут целый склад!"
Тайник Шкоды оказался набит его обычными трофеями. Свисток, фонарик без батареек, старая перчатка, ложка, колпачки, гайки, пластиковая карточка, моток синей изоленты. Лада уже почти улыбнулась от нервов, когда на дне металлически звякнуло что-то тяжёлое.
Григорий присел, вытащил прибор и сразу посуровел.
"Это не его игрушка".
Передатчик был маленький, в защитном корпусе, с потёртыми краями. Илья в тот момент стоял в дверях. Не ближе, не дальше. Просто стоял и смотрел.
Потом всё пошло быстро. Проверили частоты, подняли журналы, сверили время. Выходило одно и то же: устройство использовали для передачи координат перемещений касаток. Туда, где их ждали не учёные.
На несколько секунд в каюте стало так тихо, что слышно было, как о переборку постукивает плохо закреплённая чашка.
"Камеры", - сказал Григорий.
Никто не возразил.
Запись с палубы была чёрно-серая, зернистая. Время в углу мигало неровно. Вот Илья выходит с котом на руках. Вот останавливается у борта. Вот наклоняется.
Лада закрыла рот ладонью.
"Нет..."
Больше она ничего не сказала.
Кто-то за её спиной выдохнул так, словно получил удар под рёбра. На записи не было звука, но всем будто послышалось это тихое: "Прости, так надо".
И в эту секунду сверху, с палубы, раздался крик.
Не разговор, не команда. Крик, от которого все сорвались с места разом.
Когда они выскочили наружу, ветер ударил в лицо солёными брызгами. У самого борта, почти касаясь чёрной воды спиной, шла молодая касатка. Та самая. Со светлым пятном у глаза. Она держалась удивительно ровно, будто знала, что на неё сейчас смотрят десятки глаз.
А на её спине, вцепившись лапами в гладкую мокрую кожу, сидел Шкода.
Живой.
Мокрый до нитки, жалкий, злой, с торчащими усами и прижатым рваным ухом. Он дрожал всем телом, но держался. Лада потом много раз вспоминала не крики, не брызги, не чёрную воду, а то, как кот, увидев людей, хрипло мяукнул. Будто не просил помощи, а возмущался, где все были так долго.
Матросы заметались, сбросили петлю, подтянулись ниже. Шкоду вытаскивали осторожно, как раненого ребёнка. Он вырвался из рук, едва оказался на палубе, и первым делом бросился не в тепло, не к еде, а прямо в коридор, к каютам.
К двери Ильи.
Там и остановился.
Мокрый, дрожащий, маленький против человеческих ног, он сел и уставился на человека, которому ещё утром верил, так прямо, что Илья отвёл глаза.
Признался он не сразу. Сначала сел. Потом провёл ладонью по лицу, будто хотел содрать с него что-то липкое. И только потом заговорил. Голос у него стал глухой, чужой.
Шкода, сказал он, стащил передатчик случайно. Видимо, залез под койку, закатил его лапой и утащил к себе вместе с другим хламом. Илья сперва даже не понял, куда пропала вещь. А когда понял, испугался. Если бы тайник нашли, всё бы вскрылось. Не сразу, так позже.
"Я не собирался..." - начал он и осёкся.
Дальше пошла правда, от которой на судне стало ещё холоднее.
Он передавал координаты браконьерам давно. Не из ненависти к животным и не из какой-то большой идеи. Из-за денег. Из-за долгов. Из-за той липкой жадности, которая сперва шепчет человеку, что он всё контролирует, а потом делает его способным выбросить за борт того, кто мурчал у него на коленях.
Когда судно вернулось в порт, Илью арестовали. На борту об этом потом почти не говорили. Не потому, что забыли. Такое не забывается. Просто у моря своя память. Оно не любит лишних слов.
А Шкода остался.
Через несколько дней он снова сидел в батискафе у круглого иллюминатора. Шерсть уже высохла, ухо всё так же торчало неровно, хвост лежал вдоль пола с важным видом, будто ничего особенного не случилось. Лада даже фыркнула, глядя на него:
"Ну что, опять ждёшь свою подругу?"
Будто в ответ за стеклом медленно прошла знакомая чёрная спина.
Касатка появилась рядом так же тихо, как и раньше. Только теперь люди на борту смотрели на неё иначе. Не как на красивое совпадение и не как на чудо для журналов наблюдений. А как на существо, которое однажды вернуло им мокрого рыжего кота вместе с правдой.
Шкода прижался лбом к холодному стеклу и замер.
А она шла рядом.