Моей дочери Лиззи было шесть лет, когда она начала умирать.
Не от болезни — врачи разводили руками, говоря о «психосоматике» и «периоде адаптации». Она просто таяла. Как снеговик в мае. Ее кожа стала цвета старого молока, под глазами залегли лиловые тени, словно она не спала неделями, хотя я каждую ночь сидел у ее кровати, держа за руку, пока она не засыпала.
А потом она перестала улыбаться.
Для отца-одиночки это хуже любой болезни. Улыбка Лиззи была моим солнцем. Моей валерьянкой. Моим доказательством, что я не все испортил. И когда она исчезла, я был готов на все.
Поэтому, когда в школьном коридоре ко мне подошла миссис Харпер — старая учительница с глазами-бусинками и голосом, шуршащим как сухие листья, — я слушал очень внимательно.
— Мистер Уилсон, я знаю, что вам посоветуют врачи. Таблетки. Психиатры. Но я знаю и другое. Старый способ. — Она протянула мне визитку. На ней было имя: «Дядюшка Тоби. Специалист по детским улыбкам». И адрес — бывший магазин игрушек на окраине.
Я рассмеялся бы, если бы не видел глаза Лиззи. Пустые. Как выключенный телевизор.
— Это не игрушки, — сказала миссис Харпер, будто прочитав мои мысли. — Это… механика души.
Дядюшка Тоби оказался тощим стариком с пальцами, похожими на паучьи лапки. Его мастерская пахла машинным маслом и старой карамелью. Вдоль стен стояли заводные куклы с фарфоровыми лицами, и у каждой была одна и та же странная улыбка — слишком широкая, слишком блестящая.
— Ваша девочка потеряла свою улыбку, — сказал он, не спрашивая. — Это случается. Мир слишком громкий, папа. Слишком жесткий. Иногда душа просто… прячется.
Он подвел меня к столу, на котором лежал серебряный цилиндр с системой шестеренок.
— Это «Улыбка-Возвращатель». Старый прибор. Мы вставляем его в рот, настраиваем на частоту детского смеха, и… вуаля. Улыбка возвращается на место. Но есть одно правило, — он поднял палец, и ноготь его был неестественно желтым. — Прибор нужно использовать только когда ребенок спит. И ни в коем случае не смотреть в зеркало во время процедуры. Иначе улыбка прилипнет не к тому лицу.
Я купил это. За три тысячи долларов, которые копил на новую машину. Я купил это, потому что Лиззи перестала есть, и я боялся, что она просто исчезнет, испарится, оставив после себя только пижаму.
В ту ночь я дождался, пока Лиззи уснет. Она дышала едва слышно, худые руки лежали поверх одеяла. Я достал прибор. Он был холодным, тяжелым, и от него пахло старой кровью.
Осторожно, стараясь не разбудить, я вставил цилиндр между ее губ. Раздался тихий щелчок. Шестеренки внутри зажужжали, как рой металлических пчел.
И тут я вспомнил про зеркало.
Оно висело напротив кровати — старое, в резной раме, доставшееся от бабушки. Я всегда ненавидел это зеркало. Сейчас в нем отражалась комната: кровать, свет ночника, моя спина и лицо Лиззи, в котором начали дергаться уголки губ.
«Не смотри», — шепнул внутренний голос голосом дядюшки Тоби.
Но я посмотрел.
В зеркале лицо Лиззи исказилось. Ее губы раздвинулись шире, чем это возможно для человека. Зубы — молочные, маленькие — стали длинными, острыми, как иглы. Улыбка, которую вырывал прибор из глубин ее сна, была не детской. Она была древней. Она принадлежала чему-то, что жило внутри нее и питалось ее снами.
Я хотел отдернуть руку, но прибор прирос к моим пальцам. Шестеренки зажужжали громче. Я закричал, но звук утонул в этом металлическом гуле.
А потом в зеркале я увидел свое лицо.
Моя собственная улыбка сползала с моего рта, как резиновая маска. Она перетекла через подбородок, скользнула по шее, и стекла вниз — прямо в цилиндр, что был во рту у дочери.
Я почувствовал, как мое лицо стало пустым. Гладким. Как у манекена.
Я очнулся утром на полу. Рот онемел. Я подполз к кровати Лиззи.
Она сидела, свесив ноги, и смотрела на меня. И у нее была моя улыбка.
Та самая, которой я улыбался ей, когда учил кататься на велосипеде. Когда читал сказки. Когда врал, что мама вернется. Теперь эта улыбка была вшита в ее лицо, как хирургический шов. Она не сходила. Она была слишком большой для ее маленьких щек.
— Доброе утро, папочка, — сказала Лиззи моим голосом. Моей интонацией.
Она спрыгнула с кровати, подбежала к зеркалу и стала в него смотреться. Смотреться, смотреться, смотреться. Улыбаясь моей улыбкой. Гладя свои волосы моими жестами.
Я попытался сказать: «Остановись». Из моего рта вырвался только детский плач. Высокий, тонкий, беспомощный — тот самый, которым она плакала по ночам, когда видела кошмары.
В зеркале я увидел свое отражение. Без рта. Без улыбки. С глазами, полными ужаса, который теперь принадлежал не мне, а ей.
Дядюшка Тоби не предупредил, что улыбка — это не просто мышцы. Это место, где живет твоя личность. И если ты забираешь чужую улыбку, ты отдаешь взамен себя.
Теперь я живу в теле шестилетней девочки, которая смеется моим смехом и ест моими зубами. А она, моя Лиззи, сидит за моим рабочим столом, рисует моими руками странные картинки, и каждое утро целует меня в лоб, приговаривая:
— Все хорошо, папочка. Теперь мы всегда будем улыбаться.
И она улыбается. Широко. Слишком широко.
А я плачу. Потому что в зеркале напротив я вижу, что у моей бывшей дочери теперь нет рта. Вообще. Только гладкая кожа там, где должны быть губы.
И она шепчет мне в самое ухо, когда думает, что я сплю:
— Ты хотел вернуть мою улыбку. Но я хотела твою жизнь.
Вот так. Сладких снов, папочка.
Ты ведь знаешь, что в зеркало смотреть нельзя.
Автор - ИИ и Кейк.