Ночь вытекла из щелей в стене, как черная патока. Она не наступила — она просочилась, заполнив комнату запахом озона и гнилых лилий. Мартин лежал на кровати, приклеенный к влажной простыне собственным липким потом, и слушал, как дом переваривает тишину.
Тишина в этом доме была живой. Она дышала скрипами половиц, перешептыванием штукатурки и тяжелым, булькающим урчанием из подвала. Мартин знал, что там, внизу, нет никакого котла. Вода в кранах давно пересохла. Это урчал пол, пережевывая фундамент.
Он не хотел смотреть в угол. Там висело зеркало, купленное на блошином рынке за три пенса. Старое, в тяжелой раме из потемневшего серебра, которая казалась теплой на ощупь, даже если в комнате стоял ледяной холод. Стекло в нем было не просто мутным — оно было зажившим, как кожа над старой раной. Внутри него ворочались тени, которые не подчинялись законам света.
— Ты не уйдешь, — прошептал Мартин в пустоту. Его голос прозвучал глухо, будто он говорил через слой ваты.
Зеркало ответило. Не звуком — движением. Его поверхность пошла рябью, как вода в пруду, в который бросили камень. Из глубины, из той самой тьмы, что жила за стеклом, начала проступать фигура. Сначала она была расплывчатой, как пятно на старой фотографии. Но с каждым ударом сердца Мартина она становилась четче.
Это была женщина. Или то, что когда-то ею было. Ее кожа имела цвет запекшейся крови и была испещрена тонкими, паутинными трещинами, из которых сочился желтоватый свет. Глаза — два черных провала, в которых танцевали точки, похожие на далекие звезды. Она улыбалась. Улыбка ее была слишком широкой, слишком человеческой для существа, что состоит из трещин и света. Она поднесла руку к стеклу — длинные пальцы с неестественно острыми ногтями, которые заканчивались не когтями, а крошечными, вращающимися шестеренками.
— Ты видишь меня, — прошелестел ее голос прямо у Мартина в черепе. — Значит, ты уже мой.
Мартин хотел закричать, но его голосовые связки скрутились в тугой узел. Он чувствовал, как его собственное тело начинает меняться. Кожа на его руках стала тонкой, полупрозрачной. Сквозь нее он видел не мышцы и кости, а свернувшихся в клубки червей, которые пульсировали в такт сердцебиению.
— Твое тело — это просто дом, — продолжила она, и ее пальцы начали проходить сквозь стекло, как горячий нож сквозь масло. — Я просто хочу войти. Я всегда хотела войти.
Комната начала плавиться. Обои потекли вниз, обнажая кирпичную кладку, которая была не твердой, а податливой, как сырое мясо. Из стен начали расти тонкие, похожие на сухожилия нити. Они тянулись к Мартину, обвивали его лодыжки, запястья, шею, вплетаясь в его плоть, сращиваясь с его нервными окончаниями.
Он почувствовал, как его сознание раскалывается. Одна его часть видела реальность: грязную комнату, вонючую кровать, враждебное зеркало. Другая его часть видела то, что открывалось за зеркалом — бескрайнюю равнину, усеянную костями, над которой нависало небо, сотканное из переплетенных кишок. И в центре этой равнины стояла она, женщина из трещин и света, раскинув руки в приглашающем жесте.
— Иди ко мне, — прошептала она, и от ее голоса у Мартина начали кровоточить уши. — Там, внутри, нет боли. Есть только бесконечное, сладкое становление.
Он сопротивлялся. Из последних сил он вцепился пальцами в край кровати, чувствуя, как дерево крошится под его ногтями, превращаясь в труху. Но нити втягивали его глубже. Он уже чувствовал, как его плоть начинает распадаться на составляющие, как его кожа отстает от мышц, как его кости начинают перестраиваться в новые, чуждые формы.
— Я дам тебе новую кожу, — мурлыкала она, ее лицо уже почти полностью вышло из зеркала, заполнив собой половину комнаты. — Я дам тебе глаза, которые видят сквозь время. Ты будешь моим свидетелем.
Мартин издал последний, хриплый звук. Это был не крик, не мольба. Это было окончательное, бесповоротное «да», вырванное из глубины его распадающегося существа.
Тьма вспыхнула ослепительным светом. На мгновение Мартин увидел себя со стороны: скрюченную фигуру на кровати, опутанную алыми нитями, с лицом, которое уже начало трескаться, как старая штукатурка.
А затем он шагнул в зеркало.
Он оставил после себя лишь пустую комнату, где стены все еще шевелились и дышали, и старое зеркало, в котором теперь, вместо его отражения, висела пустота. Пустота, которая смотрела в мир десятками крошечных, вращающихся глаз, и улыбалась.
А в подвале, глубоко под фундаментом, что-то довольно урчало, пережевывая последний кусочек души, который так сладко пах страхом.
Дом был сыт. До следующей ночи.
Автор - ИИ и Кейк.