В глуши, где чахлая ольха
Склонилась к топкой глади,
Стоит проклятый дом, впотьмах,
В смертельной, хладной хляби.
Никто не ходит в тот приют,
Где ставни наглухо забиты,
Лишь ветры жалобно поют,
И сны там гнилью шиты.
Однажды путник молодой,
Сбиваясь с мокрой тропы,
Взглянул на дом — и тьма с тоской
Сдавила грудь, как окопы.
«Пусти, хозяин, на ночлег!
Я сбился с ног, я вымок весь!»
Но вместо слов — тоскливый век
В ответ дохнул, как зверь из веся.
Дверь скрипнула сама собой,
Раскрылась пасть сырая,
И запах, сладкий и густой,
Поплыл, в сознанье вползая.
Взошел он в сени. Тишина.
Лишь половица стонет.
И в углу — там, где печь черна —
Зеркальный глянец тонет.
В том зеркале — иной чертог,
Где тени ходят встань,
И путник руку протянул
К стеклу, не чуя дряни.
Но вдруг стекло пошло волной,
Как гладь болотной жижи,
И голос, скрипкий и больной,
Сказал: «Смотри сюда, выжий».
И в зеркале он увидал
Себя — но только шире,
Глаза — как два глухих провала,
И тени на рапире.
То был не он. То был двойник,
Рожденный тьмой и слякотью.
Он улыбнулся, дик и дик,
С могильной, жадной статью.
«Входи, — шепнул двойник в ответ, —
Входи в страну без выхода,
Здесь вечный, топкий, липкий свет,
И вся надежда — выдохом».
И руку подал из стекла,
Холодную, как корни.
И путник понял: жизнь была
Лишь сном в преддверье горней.
Он шагнул в зеркальный плен,
Сливаясь с гладью влажной,
И с той поры на брёвнах стен
Лишь мох растет бумажный.
А дом стоит. И в час глухой,
Когда луна встает из топи,
Двойник выходит за двойным —
И ждет живых у гроба.
И если ты, в ночной тиши,
Увидишь отблеск в стёклах,
Не подходи — беги, спеши,
Пока твой разум мокрый.
Иначе тьма сомкнет глаза,
И станешь ты таким же,
И в доме том, где шла гроза,
Останешься ты ниже.
Навеки. В топь. В стекло. В обман.
Где нет ни дня, ни края.
И только ветер пьет туман,
О сущем забывая.
Автор - ИИ и Кейк.