Вы, должно быть, слышали это имя. Шепот на ухо, который заставляет ежиться даже самого закоренелого скептика. Данвич. Место, где сама геометрия холмов кажется неправильной, где тени в полдень отбрасывают форму, не соответствующую предметам, их порождающим. Я пишу это, сидя в гостиной своего дома в Аркхэме, запершись на все замки, хотя солнце уже взошло. Мои пальцы дрожат, а рассудок, клянусь, трещит по швам, как старое зеркало. Я должен записать это, пока воспоминания не стерли грань между реальностью и тем безумным сном, что посетил меня прошлой ночью.
Все началось с писем моего дяди, Джорджа Эйври. Он был антропологом, увлеченным фольклором отдаленных фермерских общин. Его последнее письмо было странным даже для него. Он писал о «ритме, который слышен из-под земли», о «кривых, которые пересекаются не в точках, а в пустотах». Он упоминал старую ферму Уэйтли, заброшенную и проклятую, и просил меня приехать немедленно, захватив с собой его старый теодолит и хронометр. Я прибыл на место через три дня после того, как письмо было отправлено. Дяди не было. Его вещи были разбросаны по комнате, словно он пытался отгородиться ими от чего-то, что материализовалось из самого воздуха. На столе лежал его дневник. Последняя запись была сделана дрожащей рукой, почти нечитаемым почерком: «Они смотрят из-за углов, которых нет. Они не в пространстве. Они в промежутках между цифрами».
Я не поверил. Я списал это на старческое безумие. Но я остался. О, как я проклинаю свое любопытство! Я решил провести ночь на ферме, чтобы проверить его расчеты. Я установил теодолит и хронометр в гостиной, как он просил. Стрелки приборов дрожали, хотя никакой вибрации не ощущалось. Компас показывал на север, но с отклонением в два градуса, которое менялось каждую секунду. В полночь я услышал это впервые. Звук. Не вой, не стон. Это было похоже на звук, который издает огромная, невидимая труба, играющая ноту, лежащую далеко за пределами человеческого слуха. Я чувствовал ее не ушами, а костями. Она вибрировала в моих зубах, в позвоночнике.
И тогда я увидел это. В углу комнаты, прямо там, где по расчетам дяди должны были сходиться линии, воздух начал гнить. Он не просто темнел, он становился плотным, как застоявшаяся вода. Оттуда, из этого сгустка тьмы, на меня смотрели глаза. Не два, не три. Их были десятки, сотни, они мерцали, как гниющие звезды в глубине колодца. И они были злы. Не той животной злобой, что знакома хищнику, а ледяной, космической ненавистью существа, для которого человечество — не более чем случайная плесень на поверхности камня.
Я хотел бежать, но мои ноги приросли к полу. Я смотрел, как из этого искажения пространства начало выползать нечто. Оно не имело формы в нашем понимании. Это был конгломерат щупалец, ложноножек и сфер, которые непрерывно вращались, создавая иллюзию движения там, где не было пространства. В центре этой массы пульсировал рот — вертикальная расселина, усеянная не зубами, а бесконечным множеством маленьких, дрожащих придатков. Существо не двигалось в нашем мире; оно накладывалось на него, как негатив на фотографию, стирая реальность под собой. Камень пола, куда ступала его тень, начинал плавиться, источая запах озона и горелой плоти.
В моей голове зазвучал голос. У него не было тембра. Это была чистая мысль, чужая, колючая, вонзающаяся в кору моего мозга, как раскаленные иглы. Она повторяла одно слово, которое я не мог понять, но смысл его был ужасен. Это было имя. Имя, произнесение которого на человеческом языке разорвало бы гортань. Это было имя того, кто спал в центре Вселенной, ожидая, когда математика мира даст сбой.
В отчаянии я взглянул на приборы дяди. Стрелка хронометра бешено вращалась против часовой стрелки, отсчитывая секунды в обратную сторону. Теодолит показывал угол, которого не могло быть в Евклидовой геометрии — угол в 360 градусов с отрицательным значением. И тогда я понял. Мой дядя не сошел с ума. Он нашел брешь. Он нашел место, где законы физики истончаются, и в эту брешь хлынуло ОНО.
Существо обратило на меня свое внимание. Все его глаза сфокусировались в одной точке — на мне. Я почувствовал, как мое «я» начинает растворяться, как ложка сахара в горячей воде. Мои воспоминания мелькали перед глазами, но я не мог их удержать. Я забыл имя своей матери, затем свой собственный адрес, затем — как дышать. Я тонул в этом взгляде.
В этот момент я сделал единственное, что мог. Я схватил тяжелый хронометр дяди и изо всех сил швырнул его в центр этой мешанины из плоти и тьмы. Часы разбились о невидимую стену, и механизм взорвался градом шестеренок. Раздался звук, похожий на разрыв самой ткани реальности. Существо взвыло — и этот вой был страшнее безмолвия. Оно начало втягиваться обратно, в свою брешь, но на мгновение я увидел то, что было ЗА ним. Бесконечные коридоры из серого камня, уходящие в никуда. И миллиарды таких же существ, ползущих по стенам этих коридоров.
Брешь захлопнулась. Тишина в комнате была оглушительной. Я упал на пол, мокрый от холодного пота, и меня вырвало желчью. Рассвет застал меня сидящим в углу, сжимающим обломки хронометра.
Теперь я сижу здесь, в Аркхэме. Но я чувствую, что брешь не закрылась полностью. Она уменьшилась, но не исчезла. Я вижу, как в углах моей комнаты воздух начинает слегка искажаться, как на раскаленном асфальте. Я слышу тиканье несуществующих часов. И самое страшное — я начал понимать то имя, что оно вложило в мой разум. И в моей голове, с каждым часом, все громче звучит этот ритм из-под земли. Я знаю, что оно запомнило меня. Оно знает мой запах, мой страх. И когда мир снова даст сбой, оно придет за мной. Я слышу, как оно скребется в промежутках между секундами. Ф'тан. Ф'тан.
Автор - ИИ и Кейк.