Начало истории читайте здесь
ГЛАВА 20. ВЕРНУТЬ КОТА
Три дня.
Три дня — это много, если ждать. И мало, если спасать.
Мартин не спал. Он сидел у камина, сжимая в руках колокольчик Сократа — тот, который Лисса сняла с шеи и отдала ему. «Ты лучше знаешь, что с ним делать», — сказала она. И он знал. Он чувствовал колокольчик как продолжение своего сердца — тонкое, звенящее, живое.
— Он жив, — сказал Мартин. — Я чувствую. Колокольчик тёплый.
— Значит, он ждёт, — сказала Эстель. — Как мы.
— Нет, — покачал головой Мартин. — Он не ждёт. Он дерётся. Я знаю его. Он не умеет ждать. Он умеет только побеждать.
Лисса сидела на подоконнике и смотрела в окно. Она не плакала — она уже выплакала все слёзы в лабиринте, когда искала себя. Теперь она просто ждала. Ждала, когда Мартин скажет: «Пора».
И он сказал.
— Пора, — произнёс он, поднимаясь с табурета. — Мы идём.
Они вышли из обители, прошли через пустой собор, где фреска с женщиной и веретеном мерцала в лунном свете, и остановились у двери в лабиринт. Старуха ждала их там — сгорбленная, в чёрном плаще, с мотком красных ниток в руке.
— Ты знаешь, куда идти? — спросила она Мартина.
— Нет. Но я знаю, кого искать.
— Тогда слушай, — сказала она. — Лабиринт изменился. Он стал темнее, потому что Собиратель питается страхом. Но есть одна вещь, которую он не может победить, — память. Память тех, кто любит. Ты помнишь каждую нить, которую завязал. Ты помнишь голоса. Ты помнишь Сократа. Это твоя карта.
— А если я заблужусь?
— Ты не заблудишься, — сказала старуха. — Потому что ты идёшь не один. С тобой те, кто держит твои нити. — Она посмотрела на Эстель и Лиссу. — Они — твои якоря. Держитесь за них. И не отпускайте.
Она открыла дверь.
Тьма хлынула наружу — живая, дышащая, холодная. Но в этот раз она не казалась враждебной. Она казалась просто… тёмной. Как ночь перед рассветом.
— Идите, — сказала старуха. — И верните его.
Они шагнули в темноту.
Лабиринт встретил их тишиной.
Не той, звенящей, опасной, которая была в прошлый раз. Тихой, выжидающей, как зверь, который затаился и смотрит на добычу. Стены из нитей пульсировали медленно, ритмично, как сердце спящего великана.
— Сократ! — позвала Лисса.
Голос её разнёсся по коридорам, отразился от стен, вернулся эхом. Но ответа не было.
— Он не услышит, — сказал Мартин. — Лабиринт глушит звуки. Мы должны идти на ощупь. По нитям.
— Каким? — спросила Эстель.
— Тем, что ведут к нему.
Он закрыл глаза и протянул руку. Пальцы — скрюченные, но чуткие — коснулись стен, сотканных из нитей. Тысячи, миллионы нитей — серых, белых, чёрных, золотых. Каждая — чья-то жизнь. Каждая — чья-то память.
Но одна из них была особенной.
Она была тёплой, как дыхание кота, тихо мурлыкающего во сне. Она пахла рыбой и лавандой. Она звенела — не слышно, но чувствовалось — колокольчиком.
— Я нашёл его, — сказал Мартин. — Идём.
Они пошли за ним.
Коридоры петляли, сворачивали, уходили вниз, поднимались вверх. Иногда они попадали в тупики, и Мартин останавливался, прислушивался, поворачивал назад. Но каждый раз он снова находил ту самую нить — тёплую, звенящую, живую.
— Как ты это делаешь? — спросила Лисса.
— Я помню его, — ответил Мартин. — Каждое слово, которое он сказал. Каждое мурлыканье. Каждый взгляд. Он — часть меня. И я чувствую его, как чувствуют часть себя.
— Как ты чувствуешь меня? — спросила Эстель.
Он остановился и посмотрел на неё.
— Ты — моя нить, — сказал он. — Самая прочная. Если бы я потерял тебя, я бы тоже потерял себя. Поэтому я не потеряю.
Она взяла его за руку.
— Тогда идём, — сказала она. — Вместе.
Они пошли дальше.
Лабиринт стал темнеть.
Не постепенно, как закат, а резко, как выключенный свет. Стены из нитей исчезли, и они оказались в пустоте — бесконечной, беззвучной, безопорной. Только пол под ногами — и то казался призрачным.
— Где мы? — прошептала Лисса.
— В центре, — сказал Мартин. — Там, где Собиратель держит свои жертвы.
— А где он сам?
— Он здесь. — Голос Собирателя раздался из ниоткуда, заполнил всю пустоту, проник в каждую клетку тела. — Я всегда здесь.
Он появился перед ними — высокий, бледный, с глазами-пустотами. В его руке был клубок нитей, а в центре клубка — маленькая, дрожащая фигурка.
Сократ.
Он был живым, но едва. Его шерсть потускнела, усы опустились, а глаза — жёлтые, мудрые — смотрели на них с усталой улыбкой.
— Вы пришли, — сказал кот. Голос его был слабым, но всё таким же насмешливым. — Я знал, что вы придёте. Вы не умеете оставлять тех, кого любите, даже если они вас раздражают. Особенно если они вас раздражают.
— Мы тебя спасём, — сказала Лисса.
— Я знаю. — Сократ посмотрел на неё. — Но сначала вы должны кое-что понять.
— Что?
— Вы не можете победить Собирателя силой. Он сильнее вас. Он древнее вас. Он — часть самой смерти. Но есть одна вещь, которую он не может победить.
— Что?
— Доброту. — Кот улыбнулся. — Он никогда не встречал доброты. Настоящей. Он думает, что это слабость. А это — сила. Самая большая.
Собиратель усмехнулся.
— Ты хочешь победить меня добротой? — спросил он. — Глупый кот.
— Я не хочу тебя победить, — сказал Сократ. — Я хочу тебя спасти. Ты тоже заслуживаешь покоя.
Собиратель замер.
Никогда — за все тысячелетия своего существования — никто не говорил ему таких слов. Он не знал, как на них реагировать.
— Ты… лжёшь, — сказал он.
— Коты не лгут, — ответил Сократ. — Мы просто иногда не договариваем. Но сейчас я говорю правду. Ты заслуживаешь покоя. Все заслуживают покоя. Даже те, кто делал зло. Потому что зло — это не суть. Это болезнь. И её нужно лечить.
Собиратель сделал шаг назад.
— Не подходи ко мне.
— Я и не подхожу. — Сократ посмотрел на него. — Я просто говорю. Ты устал. Ты выполняешь свою работу тысячи лет. Ты не помнишь, что такое отдых, что такое любовь, что такое тепло. Ты заслуживаешь этого. Просто перестань.
— Я не могу, — прошептал Собиратель. Впервые в его голосе не было холода. Была боль. — Я не могу перестать. Это моя работа. Моя суть.
— Твоя суть — то, что ты выбираешь, — сказал Сократ. — И ты можешь выбрать по-другому.
Собиратель смотрел на кота долгим, долгим взглядом.
Потом опустил руки.
Клубок нитей упал на пол, и Сократ выскользнул из него, дрожащий, но живой.
— Ты… ты выбрал доброту, — сказала Лисса.
— Я выбрал свободу, — сказал Сократ. — И я выбираю покой. Для всех. И для него тоже.
Собиратель сделал ещё один шаг назад.
— Я не знаю, как это, — сказал он. — Быть добрым. Я никогда не пробовал.
— Начни, — сказал Сократ. — С маленького. С одного поступка. Например, отпусти меня. И их. И позволь себе отдохнуть.
Собиратель долго молчал.
Потом кивнул.
— Хорошо, — сказал он. — Я попробую.
Он исчез.
Тихо, без грома, без вспышки — просто перестал быть. Как будто его и не было.
А на полу, там, где он стоял, остался маленький колокольчик — серебряный, тонкий, звенящий.
— Он оставил это, — сказал Мартин.
— Он оставил надежду, — сказал Сократ. — Надежду на то, что даже зло может стать добрым. Если ему помочь.
Он подошёл к колокольчику, понюхал его, чихнул и сказал:
— Теперь он мой. Я буду носить его с собой. Чтобы помнить, что даже самые тёмные нити можно распутать.
Он взял колокольчик зубами и положил его к своим лапам. Лисса наклонилась, подняла кота и прижала к груди.
— Ты живой, — прошептала она.
— Я всегда живой, — ответил Сократ. — У меня девять жизней. И я потратил одну, чтобы спасти вас. Но оно того стоило. Потому что теперь вы — моя семья. Навсегда.
Они пошли к выходу.
Лабиринт расступался перед ними, как вода перед кораблём.
Они вышли на закате.
Солнце садилось, окрашивая небо в розовый и золотой, и первый раз за много лет Мартин почувствовал, что может дышать полной грудью.
— Мы сделали это, — сказала Эстель.
— Мы сделали это, — подтвердил Мартин.
— Мы сделали это, — сказал Сократ, сидя на руках у Лиссы. — Но вы без меня бы не справились. Просто для протокола.
Они рассмеялись.
И смех этот разнёсся над городом, над собором, над миром, наполняя его светом.
А колокола зазвонили.
Новые колокола. Те, что запели для живых.
«Люди думают, что герои — это те, кто сражается с монстрами, — думал Сократ, глядя на закат. — А герои — это те, кто сражается с тьмой внутри себя. И побеждает. Потому что в каждом из нас есть свет. Даже в самом тёмном. Нужно только протянуть руку. Или лапу».
Он зевнул, потянулся и добавил:
— И ещё: герои — это те, кто вовремя просит рыбу. Потому что рыба — это жизнь. А жизнь — это рыба. И всё остальное.
Продолжение следует...