«Я здесь уже два года, меня здесь знают. Это теперь и мой дом тоже», — сказала Нина как-то за ужином, и никто за столом ей не возразил. Я тоже промолчала. Хотя именно тогда мне стоило заговорить.
До того как Нина появилась, нас с Андреем было двое, и дом был выстроен под двоих. Не в том смысле, что мы специально что-то продумывали, просто всё само собой встало на места за пять лет. По утрам я варила кофе на двоих и ставила его на подоконник, потому что Андрей любил смотреть в окно, пока не проснётся до конца. По вечерам в пятницу мы заказывали еду и смотрели что-нибудь в гостиной, и никто не выбирал, что именно, просто листали вместе, пока не находили. Вторая комната была моей: швейная машинка, рабочий стол, коробки с вещами, которые я собиралась разобрать, но не разбирала. Андрей иногда смеялся, что я шью в темноте. Я говорила, что мне так спокойнее. Он понимал, что это не про темноту.
Когда Андрей сказал мне про Нину, был сентябрь. Мы стояли на кухне, он мыл посуду, я сидела за столом с чаем. «У неё заканчивается аренда, — сказал он, не оборачиваясь. — Она пока не нашла ничего подходящего. Я подумал, что она могла бы пожить у нас. Ненадолго». Я спросила, насколько ненадолго. Он сказал: месяц-два, пока не найдёт. Я подумала: два месяца — это не навсегда. Сказала хорошо.
Нина появилась в конце октября с двумя чемоданами и коробкой, в которой что-то звенело. Она была аккуратной, вежливой и сразу сказала, что не хочет никому мешать. В первую неделю она действительно не мешала. Потом освоилась. Передвинула на кухне банки со специями на «более удобное место». Стала покупать отдельный йогурт и ставить его на верхнюю полку холодильника с наклейкой «Н». Заняла вторую комнату — мою комнату, — и швейная машинка переехала на балкон. Я говорила себе: временно.
Временно. Я говорила себе это слово два года и три месяца.
В первые месяцы я ещё ждала, что она найдёт квартиру. Иногда спрашивала — осторожно, чтобы не обидеть. Нина каждый раз объясняла: район не тот, цена высокая, хозяйка странная, нужно ещё посмотреть. Андрей, когда я заговаривала об этом с ним, мягко переводил разговор: «Вера, ну что ты, она же не мешает. Ей сейчас и так непросто». Я кивала. Не мешает.
Помню зиму первого года. Моя подруга Лена написала, что хочет приехать в субботу, давно не виделись. Я набрала ответ, потом остановилась. В субботу днём Нина обычно сидела в гостиной с ноутбуком. Прогнать её было бы странно — не её же комната. Попросить уйти? Неловко. Объяснять Лене, что у нас живёт сестра мужа и поэтому как-то неудобно — тоже странно. Я написала Лене, что в эту субботу не получится, давай в следующий раз. Следующий раз так и не случился — не потому что мы поссорились, просто каждый раз что-то было не так, и в какой-то момент я перестала предлагать.
Была ещё история с курсами. Я хотела пойти на курсы по графическому дизайну — давно присматривалась, восемь тысяч рублей, три месяца по выходным. Сказала Андрею. Он не возразил, но сказал: «Смотри, сейчас у нас расходы подросли, я бы не разбрасывался. Может, подождём немного?» Я подождала. Курсы закончились, набрали новую группу, я снова не записалась. Потом они подорожали до двенадцати тысяч, и я решила, что это уже слишком.
Расходы подросли. Я тогда даже не спросила, на что именно.
Ещё был крем. Небольшая деталь, но я почему-то её запомнила. Стояла в аптеке, держала в руках банку, смотрела на цену — тысяча двести рублей. Не дорого. Но перед этим мы с Андреем говорили про экономию, и я поставила банку обратно. Вышла без крема, купила что-то дешевле. Потом ещё раз так же. Потом перестала заходить в тот отдел.
Я не скандалила, не требовала, не считала вслух. Просто жила немного меньше, чем могла. Говорила себе: семья, надо потерпеть, временно, сейчас не время.
В тот день я убирала в кабинете. Андрей попросил вытереть пыль, пока его не будет, и я взяла тряпку и пошла. Протирала корешки книг, переставляла папки, двигала провода. Один из ящиков стола не задвинулся до конца — что-то мешало внутри. Я дёрнула его, чтобы поправить, и увидела листы бумаги, сложенные вчетверо.
Я бы не стала читать. Правда, не стала бы. Но сверху лежал лист, и на нём крупно, заглавными буквами было напечатано: «ДОГОВОР НАЙМА ЖИЛОГО ПОМЕЩЕНИЯ».
Я взяла листы. В руках они были обычными — плотная бумага, четыре страницы, скреплённые скрепкой. Я развернула первую страницу и начала читать.
«Настоящий договор заключён между Смирновым Андреем Викторовичем, именуемым далее Наймодатель, и Смирновой Ниной Викторовной, именуемой далее Наниматель...»
Я перечитала эту строчку дважды. Наймодатель — Андрей. Наниматель — Нина.
Дальше шли пункты. Предоставляется жилое помещение площадью двенадцать квадратных метров. Срок найма — с первого ноября. Ежемесячная плата — пятнадцать тысяч рублей. Оплата производится не позднее пятого числа каждого месяца. В конце стояли две подписи: Андрей своим обычным росчерком, Нина — аккуратно, печатными буквами.
Я посмотрела на дату. Договор был оформлен первого декабря — через месяц после того, как она въехала.
Я стояла у стола и считала в уме. Пятнадцать тысяч в месяц. Она прожила у нас двадцать семь месяцев. Двадцать семь умножить на пятнадцать. Я считала медленно, потому что хотела ошибиться. Не ошиблась.
Четыреста пять тысяч рублей.
Я положила листы обратно. Задвинула ящик. Взяла тряпку и дотёрла оставшиеся полки, потому что руки продолжали двигаться, пока голова стояла на месте. Потом пошла на кухню, налила воды и выпила, глядя в окно.
Зачем мужу был нужен договор, если Нина жила у нас «просто так, пока не найдёт своё»?
Я простояла у окна долго. Не знаю, сколько именно. За окном был двор, по двору ходили люди, всё было обычным.
Потом начала вспоминать — не специально, само пошло. Лена, которую я не позвала. Курсы за восемь тысяч, которые я не купила. Крем за тысячу двести, который я поставила обратно на полку. Разговор про экономию, когда Андрей кивал и говорил: да, надо подтянуться, расходы выросли.
Расходы выросли. Нина платила пятнадцать тысяч в месяц. Куда шли эти деньги?
Я попыталась вспомнить, изменилось ли что-нибудь в наших тратах за эти два года. Сделали ли мы ремонт. Купили ли что-то крупное. Съездили ли куда-нибудь. Ничего из этого не было. Зато был разговор про экономию и курсы за восемь тысяч, которые я не купила, потому что сейчас не время.
Потом я вспомнила про швейную машинку. Она стояла на балконе уже двадцать семь месяцев. Я ни разу не зашла её забрать — всё говорила себе, что скоро освободится комната, тогда и поставлю обратно. Скоро. Временно.
Я попыталась посчитать иначе. Не деньги, а дни. Двадцать семь месяцев — это примерно восемьсот дней. Сколько раз за эти восемьсот дней я промолчала за ужином, потому что не хотела начинать разговор при Нине? Сколько раз легла спать раньше, чем хотела, потому что в гостиной сидела она? Сколько раз я вставала за водой ночью и слышала через стену её телевизор и думала — ничего, это временно?
Восемьсот дней.
Я не звонила Андрею в тот день и не ходила к Нине. Просто ждала вечера.
Андрей вернулся в половине восьмого, поставил чайник и стал рассказывать что-то про совещание. Я дала ему договор молча. Он взял бумаги, посмотрел, узнал их сразу — по тому, как у него изменилось лицо, — и положил на стол.
«Вера...»
«Куда шли деньги?»
Он взял паузу. Долгую. Слишком долгую.
Потом начал объяснять. Говорил ровно, аккуратно подбирая слова: деньги шли на хозяйство, на общие расходы, он хотел сделать по-честному, Нина сама предложила оформить договор, он не думал, что я расстроюсь, надо было сказать, он понимает. Объяснял долго, подробно, как человек, который заранее знал, что однажды придётся объяснять.
Я смотрела на него и думала: он не взволнован. Он не растерян. Он объясняет. Это не одно и то же.
«Почему ты мне не сказал?»
«Я думал, ты будешь против. Начнёшь говорить, что неловко брать деньги с сестры».
«Ты думал, что я буду против порядка в собственном доме?»
Он помолчал.
«Нина знала, что я не знаю?»
Я увидела ответ раньше, чем он ответил. Маленькая пауза, взгляд чуть в сторону. Нина знала. Они оба знали. Два года за ужином, когда она говорила: это теперь и мой дом тоже, — она знала, что платит за него пятнадцать тысяч в месяц. А я сидела рядом и думала, что помогаю семье.
Я смотрела на Андрея и пыталась понять, когда именно он решил молчать. В ноябре, когда Нина только въехала? В декабре, когда они подписали договор? Или позже, когда я заговорила про курсы и он ответил, что расходы подросли? Я не спросила. Мне казалось, что ответ не изменит ничего важного.
«Ты говорил мне экономить».
Он не ответил. Это тоже было ответом.
Я вышла из кухни. Не хлопала дверью. Прошла в спальню, закрылась на замок и легла на кровать, глядя в потолок. Не плакала. Просто лежала и думала о том, что человек, с которым я прожила семь лет, два из них получал деньги за комнату в моей квартире и ни разу мне об этом не сказал. Думала, каково это — знать что-то важное про чужую жизнь и молчать. Не из злобы, наверное. Просто так получилось. Просто день прошёл, потом ещё один.
Восемьсот дней.
А что вообще значит «бесплатно», если кто-то в этом доме всё-таки платил? И если кто-то платил, то чью именно жизнь они считали самой дешёвой?
Следующие три дня были странными. Мы с Андреем разговаривали — про еду, про погоду, про то, кто купит хлеб. Нина почти не выходила из комнаты. Один раз я столкнулась с ней на кухне утром, она налила себе кофе и сказала, не глядя на меня: «Ты не так это понимаешь». Я не стала спрашивать, как именно мне надо понимать. Просто взяла свою чашку и ушла.
Андрей несколько раз пытался поговорить. Заходил в комнату, садился, начинал: «Вера, я хочу объяснить». Я говорила: «Хорошо» и ждала. Он объяснял то же самое, что в первый раз, только другими словами. По-честному. Общие расходы. Не думал, что расстроит. Я слушала, кивала, говорила: «Я слышу тебя». Он уходил. Мне казалось, он ждёт, что я скажу — разберёмся, бывает. Я не говорила.
На третий день Нина собрала вещи. Два чемодана и коробка, в которой что-то звенело, — те же самые, с которыми она приехала. Андрей помог ей вынести их в коридор. Перед выходом она снова остановилась и посмотрела на меня. Я ждала, что она что-нибудь скажет. Она сказала: «Удачи». Я ответила: «И тебе». Дверь закрылась.
Андрей вернулся с лестницы, прошёл на кухню и сел. Ждал.
Я зашла на балкон. Швейная машинка стояла там, где я её оставила двадцать семь месяцев назад, накрытая старой наволочкой. Я сняла наволочку, взяла машинку и отнесла её во вторую комнату. Поставила на стол у окна — туда, где она стояла раньше. Подключила. Просто чтобы проверить. Работала.
Потом я взяла договор со стола в кухне и положила его перед Андреем.
Он поднял на меня глаза.
«Здесь написано, что жильё предоставляется Смирновым Андреем Викторовичем», — сказала я. — «Это не его жильё».
Я надела куртку и вышла. Не насовсем. Просто мне нужно было пройтись.
На улице было холодно, и у подъезда кто-то оставил детский самокат прямо посреди дороги. Я обошла его и пошла дальше. По дороге думала о том, что в аптеке до сих пор продаётся тот крем. Завтра я, наверное, за ним зайду.