Ключ в новом замке шёл туго, и Света надавила плечом. Дверь поддалась, дохнула известью и краской. За порогом лежала их квартира, пустая и гулкая, с разводами шпаклёвки на стенах и одинокой лампочкой под потолком.
— Ну вот, — сказал Виктор за её спиной. — Дома.
Алёнка у него на руках завозилась, потянулась к выключателю. Света переступила порог первой. Под подошвой хрустнул сор от ремонта. В углу кухни белела недоделанная плита: две конфорки стояли на месте, две лежали рядом на полу и ждали рук. Окно смотрело во двор.
Двора, по правде, ещё не было. Был пустырь между тремя такими же свежими пятиэтажками, разъезженный самосвалами до чёрной каши. Посреди него косо торчала бетонная труба, рядом стыла лужа размером с пруд, в ней отражалось серое апрельское небо. Талый снег держался только у северных стен, ноздреватый, в мазутных потёках. Лавки не было. Дорожки не было. От подъезда к дороге кто-то уже бросил две доски, и по ним, балансируя, шла женщина с авоськой.
— Грязи-то, — выдохнула Света.
— Уляжется, — отозвался Виктор и поставил Алёнку на пол. — Не сахарные.
Они въезжали третьими в подъезде. На лестнице ещё пахло цементом, перила кое-где не докрасили, и почтовые ящики висели без номеров. Виктор таскал с грузовика их небогатое имущество: шкаф, доставшийся от Светиной матери, кровать, две табуретки, коробки с посудой в газетах, свёрнутый ковёр. Света расставляла, мыла, застилала. К вечеру в комнате уже горел оранжевый абажур, и под ним было почти уютно, если не смотреть в окно.
А в окно она всё равно смотрела.
Утром во дворе кто-то стучал. Света выглянула: немолодая женщина в синем рабочем халате поверх пальто, прямая, седые волосы под платком, вбивала в землю у подъезда колышек и натягивала бечёвку. Рядом стояло ведро с саженцами, корни прикрыты мокрой тряпкой.
— Здравствуйте, — сказала Света, спустившись. — Это вы чего?
— Газон размечаю, — не оборачиваясь, ответила женщина. — Пока трактор всё не докатал, надо хоть углы застолбить. Я Валентина Петровна, из второго подъезда. А вы новенькая, из третьего.
— Света. С мужем и дочкой.
Валентина Петровна выпрямилась, оглядела её быстро и по-деловому, как оглядывают станок.
— Лаборантка?
— Откуда вы…
— Руки чистые, а спина прямая. Конторская. — Она усмехнулась. — Я тридцать лет нормировщицей. Это, милая, не уходит. Бери лопату, раз вышла. Тут двор будет. Двор всё запомнит, кто его обживать начал.
Света взялась за лопату. Земля была тяжёлая, с глиной и битым кирпичом, лопата лязгала о камни. Они вдвоём окопали будущий газон, и Валентина Петровна показала, где встанут скамейка, где песочница, где когда-нибудь, если дадут саженцы, поднимется ряд рябин. Говорила она так уверенно, будто двор уже стоял у неё перед глазами, и Света поймала себя на том, что тоже его видит.
К полудню вышли ещё двое. Сухой пожилой мужчина в кепке, по фамилии Михалыч, на заводе сварщик, остановился, посмотрел, как они ковыряются, и молча принёс из своего сарая лом. Лом дело пошло веселее. Следом спустилась совсем молоденькая Рая из первого подъезда, с грудным на руках; работать ей было не с руки, но она постояла, подержала бечёвку, и от одного того, что людей стало больше, пустырь словно отступил.
— У меня Костик не спит без двора, — сказала Рая виновато. — Качать надо. А качать негде, грязь.
— Будет двор, — сказала Валентина Петровна. — Будет тебе и где качать.
Дни пошли стопкой, похожие один на другой и всё-таки разные. Виктор уходил на завод затемно, возвращался в темноте, от него пахло металлом и куревом. Света устроилась переводом в местный НИИ, недалеко, две остановки на автобусе, и в обед бегала домой к Алёнке, которую брала к себе соседка Рая. Вечерами двор оживал. Кто доску бросит через лужу, кто ведро щебёнки высыплет в самую топь, кто притащит из дома старый таз под рассаду. Никто не сговаривался. Просто выходили и делали, что под руку попадёт.
На подоконнике второго этажа поселился кассетник. Хозяином его был Толик, долговязый пятнадцатилетний парень с вечно расстёгнутой курткой. Толик ставил магнитофон на подоконник, открывал окно, и над пустырём плыл «Ласковый май», новенький, едва пошедший в ту весну по рукам на кассетах, тонкий и жалобный, про белые розы. Бабки на лавке (лавки ещё не было, бабки сидели на перевёрнутых ящиках) ворчали, что душу рвёт, а сами слушали. Света мыла окна и слушала тоже. Под эту музыку грязь во дворе казалась не такой беспросветной. А Толик от похвал отнекивался, но окно по вечерам открывал исправно, будто понимал, что двору без музыки тоскливо.
Тогда же прибился пёс. Никто не знал, откуда он взялся, рыжий, лопоухий, с белым пятном на груди, хвост колечком. Сначала держался у мусорных баков, поглядывал издали. Потом Рая вынесла ему корку, потом Михалыч плеснул в консервную банку супу, и пёс остался. Толик назвал его Дружком, и кличка приклеилась. Дружок выбрал себе место под будущей скамейкой, у самого подъезда, и сторожил двор так, будто двор уже был.
Жизнь на новом месте устраивалась медленно, по крохам. Телефона в квартире не было и не предвиделось: на установку записывались годами, очередь тянулась с прошлой пятилетки. Звонить матери Света бегала на переговорный пункт у рынка, отстаивала очередь к будке, потом кричала в трубку через шипение и треск, потому что мать была туга на ухо и не верила, что у дочери всё ладно.
— Куда вас занесло, — выговаривала мать. — На край света. Ни магазина путного, ни больницы. Сидишь в поле в своей бетонной коробке.
— Тут двор будет, мама, — отвечала Света. — Хороший двор. Мы сами делаем.
— Двор она делает. — Мать вздыхала так, что слышно было сквозь треск. — Ну гляди сама. Тебе жить.
Магазин и вправду был один, маленький, через квартал, и в нём вечно чего-нибудь не хватало. Зато иногда «выбрасывали». Однажды в обед Света увидела у магазина хвост очереди, завернувший за угол, и, как все, пристроилась в конец, ещё не зная за чем. Оказалось, дают стиральный порошок, заграничный, в яркой пачке, по две в одни руки. Стояли долго, и стоять было не в тягость: в очереди говорили, и говорили интересно.
— Слыхали, — обронила впереди женщина в берете, — пустые-то квартиры в новых домах кому попало раздавать станут? Не очередникам, а с производства, лимиту.
— Болтают, — отозвалась другая. — Мало ли чего болтают.
— Не болтают. Мне золовка в жилотделе сказала. Будто часть под общежития пустят.
Света держала две пачки порошка и веса их не чувствовала. Под общежития. Часть пустят. Она хотела расспросить, но женщина в берете уже расплатилась и канула, и спросить стало не у кого.
Дома она про это смолчала. Незачем пугать раньше времени, да и мало ли что мелют в очереди. Но засело.
Виктор приходил с завода поздно, ел молча, и Света видела, что двор ему ни в радость, ни в горе, а так, мимо. Дом для него был стены и крыша, остальное он считал бабьей затеей.
— Что вы там роетесь в земле, — сказал он как-то, кивнув в окно, где Валентина Петровна размечала очередную грядку. — Не своё ведь. Перекопают, и всё ваше старание псу под хвост.
— Не перекопают, — сказала Света. — Мы для себя делаем.
— Для себя люди в своём доме делают. А это казённое. Сегодня дали, завтра отымут. — Виктор отодвинул тарелку. — Наше дело одно: чтоб квартиру не тронули. А клумбы пускай бабки сажают, им досуг.
Света спорить не стала. Но слова из очереди и слова мужа легли рядом, и от их соседства сделалось нехорошо.
В конце апреля зарядили дожди, и двор опять раскис. Доски, брошенные через лужи, всплывали и разъезжались под ногой. Рая с коляской застряла однажды у самого подъезда: колесо ушло в грязь по ось, коляска накренилась, Костик заорал. Света кинулась было на помощь, но первым у коляски оказался Виктор, как раз вернувшийся с завода. Он молча выдернул коляску, подхватил её вместе с орущим Костиком, перенёс на сухое.
— Спасибо вам, — забормотала Рая. — Вот спасибо.
— Доску надо широкую, — буркнул Виктор. — Не эти щепки. Завтра принесу горбыля.
И принёс. Положил через самую злую лужу две широкие плахи, прибил поперечины, чтоб не разъезжались, и вышел настоящий мостик. По нему пошёл весь двор. Света смотрела, как соседи переходят по Викторовым доскам, и помалкивала, чтоб не спугнуть. Муж ворчал, что двор не их забота, а сам уже прилаживал доски поудобнее людям.
А в самом конце апреля во дворе объявился комендант Гречка. Он ходил вдоль дома с папкой под мышкой, задирал голову, считал окна, что-то помечал. Валентина Петровна проводила его взглядом от своей грядки.
— Чего считаешь, Гречка? — окликнула она.
— Да так. Учёт. Сколько квартир, сколько заселено. Положено.
— Кому положено?
— Тресту. — Гречка прижал папку покрепче и заспешил к выходу, будто его подгоняли.
Валентина Петровна воткнула лопату в землю и долго глядела ему вслед.
— Учёт у них, — сказала она, ни к кому не обращаясь. — Это к добру не считают.
В конце апреля устроили первый субботник. Вышли всем домом. Мужчины разбивали ломами засохшие колеи, женщины оттаскивали битый кирпич и стекло, дети собирали в вёдра щепки. Виктор сколотил из горбыля скамейку, простую, в три доски, и врыл ножки у подъезда. Скамейку тут же опробовали бабки, Дружок улёгся под неё, и Валентина Петровна сказала, отряхивая ладони:
— Вот. С лавки двор и начинается.
А после субботника вышло само собой первое чаепитие. Валентина Петровна вынесла чайник, кто-то притащил кружки, кто сахару, кто сушек, кто банку варенья. Расселись на свежей скамейке и на ящиках вокруг, усталые, перемазанные, и пили чай вприкуску, и было в этом чае после работы что-то такое, чего ни в одном застолье не сыщешь. Михалыч рассказывал, как ставил эту пятиэтажку, ещё когда тут поле было да колышки. Рая кормила с ложки Костика. Толик впервые слез со своего подоконника и сидел со всеми, неловкий, длинный, и старался держаться как взрослый. Дружок обходил круг, и каждый совал ему то корочку, то кусок сушки, так что пёс к концу чаепития едва переваливался. Знакомились, считай, заново, уже не как соседи по лестнице, а как люди, что вместе горбатились полдня на общей земле.
С того чаепития скамейка у третьего подъезда сделалась как бы сердцем двора. На ней сходились вечерами, обсуждали дела, кормили Дружка, качали на коленях детей, лузгали семечки, провожали закат над крышами. Где скамейка, там и люди, а где люди, там и двор. И уже не верилось, что месяц назад тут была одна разъезженная глина да косая бетонная труба посередине.
Света в тот вечер легла усталая, с гудящей спиной, с заусенцами на пальцах, и была счастлива непонятно отчего. Под окном тихо играл магнитофон. Алёнка спала. Виктор курил на кухне у форточки и впервые за месяц не говорил, что зря они взяли квартиру на отшибе, у чёрта на куличках.
А в мае пришла бумага.
Принёс её комендант, маленький суетливый человек по фамилии Гречка, с папкой под мышкой. Собрал жильцов у подъезда, надел очки, прокашлялся.
— Значит, так, товарищи. Распоряжение по заводу. Часть квартир в вашем доме, которые ещё не заселены, передаются под малосемейное общежитие. Будут вселять одиночек, лимит, с производства. По два, по три человека в квартиру.
Двор затих. Где-то наверху Толик приглушил магнитофон.
— Это как? — спросила Рая. — К нам в подъезд? В общежитие?
— В вашем числе, — Гречка заглянул в бумагу. — Третий подъезд, четыре квартиры. Второй, две.
— Да у меня грудной, — сказала Рая. — У меня стенка тонкая. Это ж проходной двор будет, гульба, чужие люди…
— Не я решаю, — развёл руками Гречка. — Распоряжение.
Валентина Петровна шагнула вперёд, и Света увидела, как у неё затвердело лицо.
— Чьё распоряжение? Под чьей подписью?
Гречка замялся, перелистнул.
— Трест строительный отдаёт жилплощадь заводу под лимит. А завод… ну, расселяет, как может. Дом-то заводской.
— Дом заводской, а живут в нём люди, — отрезала Валентина Петровна. — Покажи бумагу.
Бумага была настоящая, с печатью, и от этого стало особенно тошно. Люди расходились молча. Виктор шёл рядом со Светой, желваки ходили под скулами.
— Только обжились, — сказал он тихо. — Только дочку перестало по ночам будить. И на тебе.
— Может, обойдётся, — сказала Света без веры.
— Бумага с печатью не обходится, — ответил Виктор.
Вечером у скамейки сами собой сошлись соседи. Не звали никого, просто выходили один за другим и оставались. Михалыч молчал и курил, роняя пепел в траву. Рая держала на руках Костика и кусала губу. Толик сидел на подоконнике над ними, свесив ноги, магнитофон выключил. Дружок лежал у Светиных ног и постукивал хвостом по утоптанной земле.
Говорили вполголоса, будто боялись спугнуть беду, помянув её громко.
— Куда ж нам теперь, — вздыхала Рая. — Тут хоть тихо стало, Костик спать начал. А вселят чужих, пойдут гулянки, музыка по ночам…
— Да чего там, — махнул рукой сосед с первого этажа, мужчина мрачный, нелюдимый. — Бумага с печатью. Решено и подписано. Чего воду в ступе толочь. Раздадут квартиры, и весь сказ. Наше дело маленькое.
— Маленькое, — повторила Валентина Петровна, и так повторила, что мужчина осёкся. — Это у тебя дело маленькое, потому ты и сидишь сложа руки. А у меня большое.
Виктор стоял чуть в стороне, привалившись к стене подъезда, и хмуро смотрел в землю. Света знала: муж сейчас злится не на трест, а на собственную правоту. Сам ведь твердил, что казённое отымут. Вот и отымают. И от того, что он угадал, легче не делалось, а делалось только горше.
— Я что хочу сказать, — медленно проговорил он наконец. — Я думал, нам бы квартиру удержать, и хватит. А теперь гляжу: квартиру удержишь, а дом потеряешь. Дом-то не в стенах. Дом в том, что под окном.
Все замолчали и посмотрели на него. От Виктора, молчуна, таких слов не ждали.
— Вот что, — сказала наконец Валентина Петровна. — Реветь будем потом. Сейчас думать будем. Малосемейка — это что? Это когда дом считают казённым, безответным. Будто в нём не семьи, а койко-места. А мы покажем, что тут двор, что тут люди, что мы сами всё держим. Завтра пишем в завком. Не каждый порознь, а все вместе, одной бумагой, со всеми подписями.
— Подпишут ли, — усомнился Михалыч.
— Подпишут, — сказала Валентина Петровна. — Я тридцать лет нормы писала. Знаю, какая бумага доходит, а какая в корзину. Доведём.
Света слушала, и в груди у неё что-то твёрдо вставало на место. Она посмотрела на свою скамейку в три доски, на доски через лужу, на Дружка, на тёмные окна, в которых один за другим зажигался свет, и поняла, что это уже не чужое место, куда их забросило. Это их двор. И его собираются разменять на койки и распоряжения.
— Я завтра отпрошусь с работы, — сказала она. — Помогу с бумагой.
Утром, ещё до автобуса, Света вышла во двор с тетрадным листом и ручкой, чтобы переписать набело то, что они с Валентиной Петровной составили накануне на кухне. У подъезда стоял незнакомый мужчина в брезентовой куртке, грузный, с обветренным лицом, и водил карандашом по сложенному вчетверо чертежу. За ним парень в сапогах вбивал в пустырь, в самую середину будущего газона, деревянные колышки и натягивал между ними шнур.
— Вы кто? — спросила Света.
Мужчина поднял голову, посмотрел на неё поверх чертежа, как смотрят на пустое место.
— Дубов. Из треста. — Он кивнул на колышки. — Не топчи разметку, хозяйка.
— Какую разметку?
— Под застройку, — сказал Дубов и снова уткнулся в чертёж. — Тут скоро не до газонов будет.