Европейская феодальная меритократия
Когда жители других частей света слышат слово «Европа», они представляют себе торжество равных возможностей.
Им кажется, что где-то между средневековым замком и зданием муниципалитета существует волшебная машина, которая беспристрастно сортирует граждан исключительно по талантам и заслугам.
В этой машине диплом историка сравнивается с дипломом историка, опыт работы — с опытом работы, а знания — со знаниями.
На практике машина действительно существует.
Просто она работает немного иначе. Например, человек решает устроиться сторожем в музей. Не директором музея. Не куратором международных выставок. Не экспертом по реставрации античных рукописей. Сторожем.
То есть человеком, чья основная профессиональная задача состоит в том, чтобы время от времени убеждаться, что древний камень не убежал с экспозиции самостоятельно.
Кандидат приносит документы.
Историческое образование. Двенадцать лет преподавания истории в университете. Опыт музейной работы. Юридическое образование. Адвокатское свидетельство. Квалификацию электромеханика. Навыки единоборств. Справки. Рекомендации. Грамоты. Сертификаты. Возможно, где-то в папке даже завалялось свидетельство о победе в школьной олимпиаде по географии.
Работодатель внимательно листает бумаги и наконец задает главный вопрос:
— Немецкий С1 есть?
— Есть В2.
— А английский?
— Есть.
— Нет, нужен В2 официально подтвержденный.
— А французский?
— Зачем сторожу французский?
— Это современный музей.
— Там что, экспонаты разговаривают по-французски?
Но работодатель уже не слушает. Потому что дальше идут лицензии.
Лицензия охранника. Лицензия помощника охранника. Лицензия на использование лицензии охранника. Справка о несудимости. Справка о наличии справки о несудимости. Подтверждение подлинности подтверждения. И еще несколько документов, назначение которых давно забыли даже чиновники, их придумавшие. После чего выясняется, что работа оплачивается в размере пятисот евро в месяц. Вакансия при этом висит четырнадцать месяцев. Работодатель искренне удивлен кадровому кризису. — Молодежь нынче работать не хочет.
Тем временем в соседней стране развивается другая форма европейской цивилизации.
Там уже победила не бюрократия, а традиция.
В музее современного искусства работает одна большая счастливая семья.
Настолько большая, что генеалогическое древо музея можно выставлять отдельным экспонатом.
Сначала приходит дедушка. Потом сын. Потом племянник. Потом двоюродная сестра племянника. Потом муж двоюродной сестры племянника. Потом его троюродный брат. Потом выясняется, что половина коллектива состоит друг другу крестными родителями.
Новые сотрудники появляются исключительно путем естественного размножения. Вакансии существуют только теоретически. Как единороги. Или свободный рынок труда.
Со стороны это выглядит как удивительное сочетание современности и Средневековья. Официально все места открыты для всех. Практически же система работает по древнему принципу: «Конкурс проводится честно. Просто победитель известен заранее».
Особенно прекрасны профессии, которые почему-то считаются низкоквалифицированными.
Например, сбор мусора.
С точки зрения экономических теорий это тяжелая работа. С точки зрения местных жителей — это семейная реликвия.
Некоторые семьи передают такие должности детям с той же торжественностью, с какой английская аристократия передает фамильные замки.
Папа говорит сыну:
— Когда-нибудь все это будет твоим.
— Дом?
— Нет.
— Бизнес?
— Нет.
— Что тогда?
— Маршрут номер восемнадцать и контейнеры в восточном районе.
И сын с гордостью принимает наследство.
Потому что знает: попасть туда человеку со стороны почти так же сложно, как попасть в орден тамплиеров.
Особое место в этой системе занимают различные муниципальные структуры.
Там официально действует меритократия.
То есть побеждает самый достойный. Просто удивительным образом самым достойным регулярно оказывается сын уже работающего сотрудника. Или племянник. Или крестник. Или сосед по семейному барбекю.
Социологи называют это социальным капиталом. Обычные люди называют это иначе. Но смысл одинаков.
