Анна Петровна проснулась затемно.
Накинула пуховый платок, сунула ноги в подшитые валенки, прошаркала на кухню. Поставила чайник. За окном — ноябрь, мокрая тьма, ветер с реки. Но ей не холодно. Она привыкла. Она вообще ко всему привыкла за свои семьдесят восемь.
Чайник вскипел. Анна Петровна налила заварки, села к столу. Руки легли на клеёнку — старые, узловатые, с синими прожилками. Она смотрела на них и думала: «Вот и всё. Отжили своё. Скоро и мне туда».
«Туда» — это на кладбище, на холм над рекой, где уже год лежала Клавдия.
Прошёл ровно год с того дня. Но Анна Петровна помнила его так ясно, будто всё случилось вчера. И не могла забыть. И не хотела.
Они родились в одном году, в одной деревне, на одной улице. Два дома — напротив. Анна — по правую руку, Клавдия — по левую. Матери их дружили, отцы вместе рыбачили. Девчонки росли как сёстры: вместе в школу, вместе на речку, вместе за грибами. Спали друг у друга на печи, ели из одной миски, шептались допоздна.
Характерами были разные. Анна — тихая, покладистая, работящая. Клавдия — боевая, языкастая, за словом в карман не лезла. В деревне их так и звали: «Тихая да Бойкая». И все знали: если что случится — они вместе. Друг за друга горой.
В войну отцы ушли на фронт — и не вернулись. Обе остались без батек. Матери мыкались, тянули хозяйство. Девчонки повзрослели разом, в один год. В четырнадцать лет уже и корову подоить, и дров наколоть, и огород обиходить — всё умели. И держались друг за дружку пуще прежнего. Потому что вдвоём — легче. Вдвоём — не страшно.
После войны наступила другая жизнь. С войны вернулись другие мужики — кто без ноги, кто без глаза, кто просто покалеченный душой. Девки выбирали из того, что осталось. Анна с Клавдией — обе ладные, работящие, с приданым — были нарасхват. Но не спешили.
А потом появился Степан.
Он приехал из райцентра — ставить столбы. Молодой, плечистый, с белозубой улыбкой. Глаза синие-синие — как васильки во ржи. И весёлый — гитару с собой привёз, пел по вечерам, вся деревня сбегалась слушать.
Анна влюбилась сразу. Тихо, безнадёжно, как она всё делала. Смотрела на Степана издалека, краснела, молчала. Клавдия — наоборот: хохотала с ним, шутила, пела на два голоса. И Степан выбрал Клавдию.
Это случилось на Троицу. Степан подошёл к ней на гулянье, взял за руку и сказал при всех: «Пойдёшь за меня, Клава?» Клавдия — бойкая, смелая — ответила: «Пойду. Куда ж я от тебя денусь». И засмеялась. А Анна стояла в стороне, и ей казалось, что земля уходит из-под ног.
Она пришла домой, легла на печь и пролежала два дня. Мать ничего не спрашивала — понимала. Клавдия прибегала, стучала в дверь: «Нюр, ты чего? Нюр, выйди!» Анна не вышла. А на третий день встала, умылась и пошла доить корову. И всё. С тех пор она ни разу не показала, как ей больно.
Клавдия вышла за Степана в августе. Гуляли всей деревней. Анна была на свадьбе — сидела в углу, улыбалась, пила брагу. Ей кричали: «Нюр, чё не пляшешь?» Она отвечала: «Устала». И никто не заметил, как у неё дрожали руки.
А ночью, после свадьбы, Анна вышла на берег реки, села на траву и долго смотрела на воду. Она не плакала. Она что-то решала. И решила.
На следующий день она объявила матери: поеду учиться. В город. На фельдшера.
Мать ахнула: «Куда? Какая учёба? У нас дом, хозяйство...» Но Анна уже всё продумала. Через месяц она уехала.
В городе было трудно. Общежитие, подработки, бессонные ночи над учебниками. Но Анна справилась. Закончила медучилище с отличием. Могла остаться в городе — звали, предлагали место в больнице. Но она вернулась. В родной район. Устроилась фельдшером в медпункт — между тремя деревнями.
Ходила пешком по бездорожью, в распутицу, в мороз, в дождь. Принимала роды, лечила старух, ставила уколы, вытаскивала людей с того света. Её звали «наша Нюра» — и шли к ней со всей округи.
Клавдия тем временем рожала детей. Одного за другим — трёх сыновей и дочку. Жила трудно: Степан пил. Не сразу, не сильно — сперва по праздникам, потом по выходным, потом каждый день. С работы его погнали. Клавдия тянула хозяйство одна. Анна иногда заходила — проведать, помочь по дому. Садились пить чай. Клавдия, бывало, плакала: «Нюр, как жить-то? Он же всё пропивает». Анна молчала, гладила её по руке. Потом говорила: «Прорвёмся, Клав. Не ты первая, не ты последняя».
О Степане они не говорили. О том, что Анна когда-то его любила, — тоже. Эта тема была закрыта навечно. Как дверь, которую забили гвоздями.
Годы шли.
Дети Клавдии выросли. Степан умер — замёрз пьяный на дороге. Клавдия осталась одна. Дети разъехались — кто в город, кто на север, кто и дальше. Звонили редко. Приезжали раз в год. Клавдия не жаловалась — она вообще редко жаловалась. Только Анне иногда говорила: «Пусто в доме, Нюр. Как в склепе».
Анна к тому времени вышла на пенсию. Жила в своём доме — том самом, где родилась. Держала козу, сажала огород, читала книги. Замуж так и не вышла. Детей не было. В деревне шептались: «Из-за Степана. Всю жизнь его любила, а он — на Клавке женился». Анна эти разговоры пресекала молчанием.
Они с Клавдией по-прежнему дружили. Встречались почти каждый день — то у одной, то у другой. Пили чай. Вспоминали молодость. Смеялись. Иногда ссорились из-за пустяков — и мирились через час. Две старухи в пустеющей деревне — что им ещё оставалось? Только держаться друг за дружку.
А потом Клавдия заболела.
Сперва — ничего особенного. Слабость, головокружения. Анна как бывший фельдшер сразу заподозрила неладное. Заставила Клавдию съездить в район. Там — анализы, обследования. Вердикт: онкология. Поздно. Неоперабельно.
Анна узнала первой — врач позвонил ей, зная, что она медик. Она выслушала, положила трубку и долго сидела, глядя в стену. Потом встала, собрала вещи и перешла жить к Клавдии.
— Ты чего? — удивилась та. — Случилось чего?
— Ничего, — ответила Анна. — Просто поживу у тебя. Вдвоём веселее.
Клавдия не спорила. Она вообще стала тихой после смерти Степана — куда делась прежняя бойкость.
Последние месяцы были тяжёлыми. Клавдия таяла на глазах. Анна ухаживала за ней: кормила с ложечки, обтирала, меняла бельё, давала лекарства. Ночами сидела рядом, держала за руку. Иногда Клавдия начинала бредить — звала Степана, детей, свою покойную мать. Анна слушала и молчала.
Однажды ночью, под утро, Клавдия вдруг открыла глаза — ясные, сознательные — и сказала:
— Нюр, ты прости меня.
— За что? — не поняла Анна.
— За Стёпку.
Анна замерла.
— Ты его любила. Я знала. И всё равно за него вышла. Потому что... потому что боялась. Что если не он — никто не возьмёт. Что останусь одна. А ты... ты сильная. Ты могла одна. А я — нет. Прости.
В комнате было тихо. Только часы на стене тикали. Анна смотрела на Клавдию — на её измождённое, бледное лицо, на провалившиеся глаза — и чувствовала, как внутри что-то рушится. Какая-то стена, которую она возводила пятьдесят лет.
— Клав, — сказала она тихо, — ты дура.
— Знаю, — прошептала Клавдия.
— Я тебя простила. В тот же день. Когда ты замуж за него вышла. Я тебя простила и уехала. Потому что не могла смотреть. А потом — вернулась. Потому что ты моя подруга. Потому что я тебя люблю. Поняла?
Клавдия молчала. По её щеке скатилась слеза.
— Я всю жизнь боялась, что ты меня ненавидишь, — прошептала она.
— Я тебя никогда не ненавидела. Я тебе завидовала. Сначала — завидовала. А потом — жалела. А потом — просто любила. Ты мне как сестра. Ты и есть сестра. Другой у меня нет.
Клавдия заплакала — тихо, по-старушечьи, без голоса. Анна обняла её, прижала к себе, и они сидели так долго — две старухи, две жизни, сплетённые в одну.
Клавдия умерла через неделю.
Ушла тихо, во сне. Анна сидела рядом. Когда поняла, что всё, — закрыла подруге глаза, перекрестила, поцеловала в лоб. Потом вышла на крыльцо. Солнце вставало над рекой — огромное, золотое. Анна стояла и смотрела. И впервые за много лет плакала.
Хоронили Клавдию на деревенском кладбище. Дети приехали. Стояли у гроба, мяли шапки, молчали. Анна смотрела на них и думала: «Поздно вы. Мать вас ждала, ждала...»
После похорон Анна вернулась в свой дом. Села на лавку и долго сидела, глядя в окно. За ним была улица, а через улицу — дом Клавдии. С заколоченными окнами. С замком на двери.
И Анна вдруг поняла: она теперь одна. Совсем одна.
Прошёл год.
Анна Петровна живёт. Встаёт затемно, топит печь, пьёт чай. Ходит на кладбище — к родителям, к Степану, к Клавдии. Сидит у могилы на скамеечке, разговаривает. Рассказывает новости: у кого корова отелилась, кто помер, кто уехал. Говорит и верит: Клавдия слышит.
Иногда приезжают Клавдиины дети. Заходят к Анне — проведать. Сидят, пьют чай, вспоминают мать. Анна им рада. Но когда они уезжают — становится ещё пустее.
Она часто думает: почему жизнь так устроена? Почему люди, с которыми мы прожили всю жизнь, уходят первыми? Почему дружба, такая долгая, такая крепкая, обрывается в один день? И сама себе отвечает: не обрывается. Продолжается. В памяти. В мыслях. В снах. Вот и сейчас — она сидит на кухне, а напротив, кажется, сидит Клавдия. В своём выцветшем платке. Смотрит и улыбается.
— Ну что, Клав, — говорит Анна Петровна в пустоту, — чай будешь?
Пустота молчит.
— Буду, — отвечает Анна Петровна за неё. — Куда ж я денусь.
Наливает чай в две кружки. Одну — себе. Вторую — ставит напротив. И пьёт. Медленно. Глядя на пустой стул.
А за окном ветер. А за окном ноябрь. А за окном — целая жизнь.
Одна на двоих.