«О злее зла честь татарская» — горько обронил летописец, описывая, как князь Даниил кланялся в Орде хану Батыю и пил кумыс, который ненавидел. Запомним эту фразу. Потому что вся последующая жизнь Даниила Романовича — это отчаянная попытка вырваться из-под помянутой «чести», уйти от позорного поклона. И ради этого он сделает ставку, которую потомки назовут то дальновидной, то роковой: повернётся лицом к Западу, к папе, к латинской короне. Чем эта ставка обернулась — сейчас разберёмся подробно…
Сирота, который сорок лет собирал своё
Начнём с того, что лёгкой судьбы у сего князя не было отродясь.
Отец, Роман Мстиславич, — фигура прямо-таки богатырская, гроза половцев и поляков, князь, которого летописи величают «самодержцем всея Руси». Погиб он нелепо, в стычке с ляхами под Завихостом, 19 июня 1205 года. И остались у грозного Романа два малыша — четырёхлетний Даниил да младенец Василько. И вдова, которой пришлось хватать детей в охапку и бежать куда глаза глядят.
Тут уж началось то, что в учебниках стыдливо именуют «феодальной раздробленностью», а по-человечески — обыкновенный волчий пир.
Галицкое боярство — публика особая, ни на что не похожая. Это вам не служилые дворяне позднейших веков, безропотно глядевшие государю в рот. Это была наглая, богатая, спесивая контора, которая князей ставила и свергала, как ей заблагорассудится. Сей проныра, боярин Володислав Кормиличич, и вовсе как-то сам уселся княжить — неслыханное по тем временам нахальство, ведь не Рюрикович, не княжьего корня, а так, выскочка. Голодным сиротам Романовичам бояре были рады примерно как зайцы — волчатам: подрастут ведь, спросят за отцовское.
И вот этот мальчишка, которого таскали по чужим дворам — то к венграм, то к полякам, как живую разменную монету, — вырос и принялся методично, год за годом, отвоёвывать своё.
Сорок лет.
Вдумайтесь в эту цифру. Сорок лет почти непрерывной войны — с боярами, с венграми, с поляками, с собственной жадной роднёй. Точку он поставил в 1245 году под городом Ярославом, на реке Сан. Там сошлись его полки с ратью венгров, ляхов и мятежных галицких бояр, приведённых вечным соперником Ростиславом — субъектом завистливым, склочным и неугомонным. Даниил их разгромил наголову. И сорокалетняя тяжба за наследство покойного Романа была наконец закрыта — кроваво, но окончательно.
Он стал хозяином огромной, богатой, цветущей земли. Строил города — Холм, Львов (названный в честь сына Льва), Данилов, Угровеск, обновлял Дорогичин. Привечал ремесленников и купцов, армян и немцев, давал приют беглым от ордынского разорения. Опирался, замечу, не на спесивое боярьё, а на горожан да мелкий служилый люд — на тех, кому он был нужен и кто был нужен ему. Словом, был это, говоря современным языком, крепкий и толковый хозяйственник, каких ещё поискать.
Одна беда.
Над всем этим благолепием висела чёрная тень с востока…
Поклон, который жёг страшнее огня
В 1245 году, аккурат на гребне торжества, пришла к Даниилу весть, от которой холодело внутри: хан требует князя к себе. В Орду. На поклон.
Отказать — значило накликать новое нашествие, а что такое нашествие, Русь только что наелась досыта. И гордый победитель венгров, помазанник воинской славы, поехал кланяться.
Деваться было некуда…
Дорога была долгой и унизительной. Летописец, человек явно из Даниловых приближённых, описывает её с болью почти физической: князь своими глазами видел, как стонет под ордынцами Русская земля. А в ставке Батыя его ждало то, что для русского человека было хуже плена.
Батый, как водится у степняков, начал с проверки на покорность. «Пьёшь ли чёрное молоко, наше питьё, кобылий кумыс?» — спросил хан, испытующе глядя. И гордый Даниил, проглотив всё, что только можно проглотить, ответил смиренно: «Доселе есмь не пил, ныне же ты велишь — пью».
Пил. Кланялся. Гнул шею…
А когда ему поднесли, в знак особой ханской милости, чашу вина — летописец не выдержал, и вырвалось у него то самое: «О злее зла честь татарская!» Двадцать пять дней просидел Даниил в Орде (сама поездка пришлась на 1245–1246 годы). Уехал с ярлыком на собственные земли — то есть с бумажкой, подтверждавшей, что хозяин он тут лишь до тех пор, покуда ханам угодно.
Обратите внимание на главное. Даниил поклонился — но не смирился. В действительности он этого поклона простить себе так и не смог. В отличие от иных князей, для которых ордынский ярлык стал привычной частью бытия, оный гордец места себе не находил. И принялся искать выход. Союзников. Силу, способную помочь сбросить ярмо.
И взгляд его обратился на Запад…
Корона в обмен на душу
Тут мы подходим к самому интересному. К ставке, ради которой я и затеял весь этот рассказ.
Принято считать Даниила первым русским европейцем — мудрецом, который, мол, в отличие от «азиатчины» Александра Невского, прозорливо выбрал путь в просвещённую семью западных народов. На самом деле всё было куда прозаичнее и грустнее. Даниил не «выбирал цивилизацию». Он искал штыки. Точнее — рыцарские копья против ордынской конницы. А Запад в лице римского папы предложил ему за эти копья вполне определённую цену.
Цена называлась — уния.
Папа Иннокентий IV, человек дальновидный и в делах земных прохиндей высшей пробы, мигом сообразил, какая выгода плывёт ему прямо в руки. Богатейший русский князь, прижатый Ордой к стене, готов на сближение! Да это же ключ к давней мечте Рима — подчинить себе строптивый православный Восток. И завертелась дипломатия. Папа слал буллы, обещал помощь, манил королевским венцом. Взамен требовалось малое — признать главенство Рима над русской церковью. Сие, согласитесь, цена немалая…
Даниил, надо отдать ему должное, торговался долго и осторожно. Не дурак был, понимал, с кем дело имеет. Унию принимать всерьёз он не спешил, а вот корону… Корона — вещь в хозяйстве полезная. Она поднимала его в глазах западных соседей, ставила вровень с венгерскими да польскими королями, открывала двери для союзов и сватовства.
И вот — осень 1253 года. Городок Дорогичин на Буге. Папский легат Опизо из Мезано возлагает на голову Даниила Романовича королевский венец.
Первый король Руси! Звучит-то как…
Латинские песнопения, хоругви, поздравления со всех концов католической Европы. Казалось бы — свершилось, союз заключён, теперь только жди подмоги, и полетит ордынская спесь в придорожную пыль.
Жди, жди…
Как Запад «помог»
А теперь о том, чего наш первый король дождался от своих новых высоких покровителей.
Иннокентий IV действительно объявил крестовый поход против татар. На бумаге всё выглядело солидно: папа велел проповедовать священную войну в Чехии, Моравии, Сербии, Померании, а после поручил поднимать и рыцарей Тевтонского да Ливонского орденов. Грозная, казалось бы, коалиция. Пол-Европы под знамёна!
И сколько же копий пришло на помощь королю Даниилу в его войне с Ордой?
Ни единого.
Вот именно — ни единого, заметьте, копья. Крестовый поход против монголов так и остался чернилами на пергаменте. У чехов сыскались дела поважнее, у поляков — свои свары, у орденских рыцарей — куда более лёгкая и прибыльная добыча на берегах Балтики, где можно было резать и крестить язычников-пруссов, не рискуя нарваться на тумены Батыя. Воевать же с Ордой за чужого, да ещё схизматика-короля, охотников в просвещённой Европе, мягко говоря, не нашлось.
Здесь, разумеется, самое время вступить хору поклонников «европейского выбора»: дескать, Даниил всё равно поднял престиж Руси, вошёл в семью монархов, перекинул культурный мостик на Запад…
Позвольте спросить — а толку? Престиж штука хорошая, да только ордынскую саблю он не остановит. Король получил красивый венец и звонкий титул. А реальной силы, ради которой всё и затевалось, не получил ни на грош. Рим выдоил из ситуации что мог — поторговался об унии, потешил самолюбие нового «королевства» под своей духовной рукой — и преспокойно занялся другими, более прибыльными делами.
Что называется, мавр сделал своё дело…
Даниил это понял быстро. Он был умён и трезв — повторюсь, отнюдь не дурак. Сообразив, что папские обещания не стоят и воска, которым скреплены буллы, он попросту прекратил отношения с Римом. Никакой унии на деле так и не вышло. Корону, впрочем, оставил при себе — за неё ведь уплачено, чего же добру пропадать…
Но расплата за романтическую ставку уже стояла на пороге. И звали её — Бурундай.
Расплата по имени Бурундай
1259 год. В Галицко-Волынскую землю входит новый ордынский воевода — Бурундай. Матёрый, битый, безжалостный нойон, прошедший с монголами полмира.
Пришёл он не громить — пришёл повелевать. И повеление у него было дьявольски простое. Не дань, не выкуп. Стены…
Бурундай потребовал, дабы Даниил и брат его Василько своими собственными руками срыли укрепления своих городов. Те самые крепости, что строились десятилетиями, что были гордостью и щитом Червонной Руси.
И полетели наземь валы да башни. Данилов, Стожек, Кременец, Луцк, Львов, Владимир — крепость за крепостью. Король Руси, помазанник римского папы, разбирал собственную оборону под насмешливым взглядом степняка. Где был теперь тот помянутый латинский венец? Где крестоносное воинство Чехии, Моравии и Померании, коль скоро дошло до дела? Молчание. Тишина да скрип разбираемых брёвен…
Уцелел один Холм. И тут — единственная светлая, хитрая нота во всей этой горькой истории. Когда ордынцы подступили к Холму, требуя сдачи, Василько, ведший с ними переговоры, на словах уговаривал горожан покориться, а сам тайком, знаками, подавал им весть: держитесь, не верьте, обороняйтесь! Горожане поняли с полуслова. Холм устоял. Вот вам, кстати, образчик настоящей русской дипломатии — не той, что венцы выпрашивает у чужого первосвященника, а той, что кукиш в кармане держит и дело тихо делает.
Но это был единственный глоток воздуха во всём удушье. В остальном — полное, унизительное подчинение. Мало того что крепости срыли. Бурундай погнал Романовичей воевать против их же недавних союзников. «Иду на Литву; ежели мирен — поиди со мною», — бросил он, и не было в этих словах ни просьбы, ни приглашения.
Был приказ.
И русские полки, ещё вчера дружившие с литовцами против Орды, послушно пошли жечь литовские да польские земли заодно с татарами.
А под Сандомиром вышло и вовсе мерзко. Город сдался на ордынское честное слово, переданное через тех же Василька со Львом. Слова своего Бурундай, понятное дело, не сдержал — степняку клятва гяуру не клятва. Жителей резали и топили в Висле без счёта (шёл уже 1260 год), а Романовичи стояли при сём избиении союзниками палачей. Каково, а? Король-крестоносец, помазанник Рима, — в обозе ордынского нойона…
Так закончилась великая западная ставка. Не громом победы, не звоном рыцарских лат — скрипом разбираемых стен да кровью в польской реке.
Урок, оплаченный кровью
Даниил пережил весь этот позор ненадолго. Умер он в 1264 году, так и не сбросив ярма, ради избавления от которого положил столько сил, крови и гордости.
И что же, скажете, был он плох, никудышен, слаб? Да ничуть. По моему глубокому убеждению, Даниил Романович — одна из самых ярких и трагических фигур русского средневековья. Храбрец, воин, строитель, умница. Человек, сорок лет грызший камень судьбы и таки выгрызший себе державу. Винить его за саму мечту о свободе язык не повернётся, и я не возьмусь.
Но урок из его судьбы вышел жестокий и наглядный. И урок этот — про цену западных обещаний.
Запад не пришёл. Запад, рискну предположить, вообще никогда не приходит за чужого даром — он приходит исключительно за своим. Папе нужна была не свободная Русь, а Русь, покорно склонившая голову перед Римом. Корону он дал охотно — корона бесплатна, она лишь жесть да позолота, ничего более. А вот живых рыцарей за схизматика, который завтра, чего доброго, опять отколется, — это уж извольте, этого не будет никогда. Рим использовал отчаяние Даниила как рычаг для своих целей и отбросил, едва рычаг перестал работать.
И ведь сколько раз потом, в иные века, повторится та же история! Сколько ещё русских правителей купятся на ласковые посулы «европейских друзей», на союзы, гарантии, рукопожатия, — дабы в решительный час обнаружить за спиной звонкую пустоту. Венец дадут. Аплодисменты дадут. Грамоту красивую с печатями да восковыми кляксами — сколько угодно.
А полки — никогда…
Сдаётся мне, в этом и состоит главная наука, оставленная нам первым королём Руси. Вспомните её, когда в очередной раз услышите про спасительную дружбу с просвещённым Западом. Эти трепачи и тогда обещали златые горы, и ныне обещают — а воз и поныне там.
Даниил заплатил за это знание срытыми крепостями да поклоном степняку.
Дорогая, ох дорогая вышла наука…
А корона его, первого короля Руси, так и осталась тем, чем была с самого начала, — красивой, но бесполезной железкой на голове храбреца, которого Запад поманил, использовал и хладнокровно бросил…