Вероника всегда считала, что женская дружба — это такая же базовая потребность, как дышать или пить воду в жару. Без подруг она бы, наверное, зачахла, превратилась в тётку, которая разговаривает только о ценах на гречку и о том, что у ребёнка опять сопли. Ей необходимо было с кем-то хохотать до икоты над дурацкими мемами, обсуждать прочитанные книги, жаловаться на мать, которая даже в тридцать лет продолжает учить её жить, и просто молчать рядом, когда на душе погано, зная, что тебя понимают без слов.
С Инной они дружили с девятого класса, с того самого момента, когда новенькая рыжая девчонка с двумя толстенными косами и обкусанными ногтями села за её парту и тут же спросила, не против ли Вероника, если она будет иногда списывать алгебру. Вероника тогда фыркнула, подвинула тетрадь и ответила, что математичка у них злющая, так что списывать придётся максимально аккуратно. И вообще, пусть готовится к тому, что она, Вероника, будет таскать её за собой на все перемены, потому что ей срочно нужен кто-то, кто умеет рисовать стенгазеты.
С того дня они и стали не разлей вода. Их дружбу не брали ни расстояние, ни разные институты, ни первые неудачные романы, ни даже ссора из-за платья, которое Инна по пьяни залила красным вином, а оно было взято напрокат и стоило как половина Вероникиной зарплаты. Платье потом отстирали в четыре руки на кухне у Инкиной бабушки, используя соль, соду и какой-то древний заговор, который бабушка шептала над тазом, пока девчонки давились смехом.
Они всё проходили вместе — и голодные студенческие времена, когда делили один доширак на двоих, и предательства мужиков, которые, как назло, попадались одинаково козлиные, и похороны близких, когда просто сидели рядом и держались за руки, потому что слов не находилось. Веронике тогда казалось, что это навсегда, что с такой дружбой можно и в огонь, и в воду, и в старость, где они будут такими же ехидными старухами с крашеными седыми прядями, обсуждающими соседей.
Но Инна всегда отличалась немного болезненной категоричностью. Она делила мир на чёрное и белое, правильное и неправильное, и переубедить её было практически нереально. Она могла спорить до хрипоты, до красных пятен на шее, а потом замкнуться и не разговаривать неделю, если чувствовала, что проигрывает. Ещё в институте она любила рассуждать о том, как правильно строить семью, хотя сама тогда даже не встречалась ни с кем всерьёз, а только зачитывалась какими-то псевдопсихологическими книжонками из серии «Как стать идеальной женой».
Вероника помнила тот вечер в общаге, когда Инна, помешивая ложкой макароны в общей кастрюле, вдруг выдала свою коронную теорию про то, что у замужней женщины не должно быть подруг, потому что это угроза браку. Вероника тогда чуть чаем не поперхнулась, замахала на неё салфеткой и заорала, что это самая идиотская идея, которую она когда-либо слышала, и что Инка просто начиталась какой-то патриархальной дичи, которую пропагандируют тётки с наличием трёх классов образования.
Инна же, с серьёзным лицом, отставила кастрюлю и принялась объяснять, что подруги — это всегда конкуренция, всегда зависть, всегда попытка увести мужика или настроить жену против мужа. Что настоящая семья — это закрытая система, в которую доступ посторонним строго воспрещён, и что она, когда выйдет замуж, первым делом оборвёт все лишние связи. Муж должен быть другом, любо.вником и всем миром в одном флаконе, а подруги — это атавизм, как аппендикс.
Вероника слушала этот бред и хохотала в голос, думая, что Инна просто шутит или пытается казаться оригинальной, а на самом деле, когда появится реальный парень, она первая прибежит к ней жаловаться на то, что он носки разбрасывает или храпит по ночам. Она так искренне верила в это, что просто покрутила пальцем у виска и предложила лучше подумать, где достать шоколадку к чаю.
Прошло несколько лет.
Вероника познакомилась с Павлом на конференции по цифровому маркетингу. Она тогда вела соцсети для сети зоомагазинов, а он приехал с докладом про таргетированную рекламу. Он был высокий, немного сутулый, с очень красивыми серыми глазами. Вероника влюбилась не сразу, а как-то постепенно, как привыкают к хорошему вину, сначала вроде ничего особенного, а потом чувствуешь послевкусие и понимаешь, что уже не можешь без этого человека. Он оказался на удивление терпеливым. Сносил её истерики, готовил ей щи по рецепту своей одесской бабушки, когда она валялась с температурой, и никогда, ни разу не повысил на неё голос, даже когда она, психанув, выкинула в окно его любимую пепельницу с черепами, которую он привёз из Мексики.
Через год они поженились и закатили вечеринку в арендованном лофте, куда позвали только самых близких. Инна на той свадьбе была свидетельницей, толкала тост, в котором переврала цитату из какого-то фильма, и плакала пьяными слезами, обещая, что они всегда будут самыми близкими людьми, и никакие мужья этого не изменят. Вероника тогда сжимала её ладонь под столом и чувствовала себя абсолютно счастливой. У неё были любимый мужчина и лучшая подруга, и этот расклад казался ей незыблемым.
Инна вышла замуж почти одновременно с ней, буквально через два месяца. Её избранником стал Глеб, хмурый детина с недовольным лицом и повадками человека, который считает, что весь мир ему должен. Он работал то ли в охране, то ли в каком-то силовом ведомстве, Инка никогда не распространялась о его профессии, отделываясь туманными фразами про «государственную службу» и «особые поручения». Веронике он не понравился с первого взгляда. Было в нём что-то такое, притаившееся недовольство всем и вся, которое прорывалось то в резком движении, то в случайно обронённом слове. Но она, разумеется, ничего не сказала подруге, потому что Инна смотрела на своего Глеба такими влюблёнными глазами, что любые сомнения выглядели бы откровенным свинством.
Свадьбу они сыграли странную. В каком-то загородном доме, с шашлыками и очень ограниченным списком гостей, куда Вероника и Павел, конечно же, были приглашены, но чувствовали себя там чужими, словно случайно забрели на закрытое корпоративное мероприятие. Инна на собственной свадьбе была напряжённая, дёрганая, постоянно оглядывалась на мужа, который восседал во главе стола с лицом хозяина, и почти не пила, хотя раньше могла опрокинуть три коктейля и залезть танцевать на стол.
Первые звоночки прозвучали почти сразу. Вероника позвонила через неделю после Инниного медового месяца. Они с Пашей тогда как раз затеяли ремонт и никак не могли определиться с цветом стен, поэтому она хотела позвать подругу на кофе в их новую квартиру, чтобы та помогла выбрать между «кофейным с молоком» и «бежевым шёлком». Телефон звонил долго, секунд тридцать, и когда трубку наконец сняли, голос Инны звучал приглушенно, словно она говорила шёпотом, боясь разбудить кого-то.
Вероника весело затараторила про покраску стен, про то, что Пашка опять купил не тот оттенок и теперь они спорят, а заодно предложила встретиться в субботу в их любимой кофейне. В трубке повисла пауза, такая неловкая, что Вероника даже подумала, что связь прервалась. А потом Инна ответила неестественно спокойным тоном, что встретиться она не сможет, потому что у них с Глебом «другие планы на эту субботу». А про ремонт пусть Вероника решает сама, потому что это её дом, её стены и её жизнь. И вообще, у замужней женщины теперь совершенно другие приоритеты. Вероника опешила, попыталась переспросить, что, собственно, случилось, но Инна уже закруглялась. Быстрым шёпотом сказала, что перезвонит позже, и отключилась, даже не попрощавшись. Вероника пожала плечами, списав всё на привыкание к новой роли жены, но где-то в глубине души поселился крошечный, пока ещё едва заметный червячок сомнения.
Дальше становилось только хуже. Инна отказывалась встречаться, а потом и вовсе перестала отвечать на звонки, изредка отписываясь скупыми сообщениями в мессенджере. Её сообщения были короткие, рубленые, лишённые привычных смайликов и глупых стикеров с котами: «Привет. Всё нормально. Просто много дел. Созвонимся позже». Это «позже» никогда не наступало. Оно растягивалось на недели, на месяцы, превращаясь в пшик. Вероника поначалу злилась, писала подруге длинные возмущённые сообщения, спрашивала, что она сделала не так и почему с ней обращаются как с прокажённой. Но Инна либо не отвечала вовсе, либо отделывалась какой-то невнятной отговоркой про то, что Глеб не одобряет её прежний круг общения, потому что люди, которые «шляются по кофейням и тратят время на пустую болтовню», дурно влияют на семейную женщину.
Вероника, прочитав это, швырнула телефон на диван. Её, Веронику, успешного SMM-специалиста с высшим образованием назвали «дурным влиянием»! Она полночи не спала, ворочалась с боку на бок, пересказывая ситуацию Паше, который сонно моргал и пытался её успокоить, говоря, что каждая женщина сама выбирает, как ей жить. И если Инна решила запереться в добровольной тюрьме под названием «идеальный брак», то это её осознанное решение, и лезть туда с ломом бесполезно. Вероника соглашалась, кивала, но внутри у неё всё клокотало от непонимания и обиды. Как можно было вычеркнуть много лет дружбы ради мужика, которого она знает чуть больше года?
Она пыталась достучаться ещё несколько раз. Однажды, примерно через полгода после замужества Инны, Вероника оказалась в её районе по работе. Ей нужно было забрать документы у какого-то клиента, чей офис находился буквально в соседнем дворе от Инкиной новостройки. Она решила сделать подруге сюрприз. Купила в супермаркете коробку пирожных, которые они обожали в институте, бутылку недорогого вина и, не предупредив, поднялась на нужный этаж.
Дверь открыл Глеб. Он загородил собой проём, как шкаф, и смотрел на Веронику сверху вниз с таким выражением лица, будто она пришла продавать ему пылесосы. Вероника улыбнулась самой лучезарной улыбкой, на которую была способна, и сказала, что она к Инне, с гостинцами. Глеб не сдвинулся ни на сантиметр. Он стоял как вкопанный, сложив руки на груди, и процедил сквозь зубы, что Инна сейчас занята домашними делами, гостей они не ждали, а в их семье не принято вламываться без приглашения. Вероника опешила, попыталась заглянуть в глубь квартиры через его плечо. Она увидела кусок коридора, край кухонного гарнитура и, кажется, чью-то тень, мелькнувшую в глубине. Она повысила голос, позвала Инну по имени, два раза, громко и отчётливо. Глеб усмехнулся уголком рта и сказал, что Инна не выйдет, потому что не хочет никого видеть. И если Вероника дорожит их семейным покоем, она развернётся и уйдёт прямо сейчас, без скандала. Вероника почувствовала, как щёки заливает краска ярости. Она сунула пакет с пирожными Глебу прямо в руки, сказав, что это Инне, развернулась и ушла, задыхаясь от бессильной злобы.
Вероника переживала этот разрыв тяжело, даже тяжелее, чем расставания с некоторыми мужчинами. Ей казалось, что ей ампутировали какую-то важную часть тела. Она не понимала, как можно жить без подруг, без посиделок, когда вы третий час обсуждаете одну и ту же проблему, переливаете из пустого в порожнее, а потом вдруг начинаете ржать над нелепой шуткой и понимаете, что проблема-то яйца выеденного не стоила. Паша поддерживал её как мог. Он даже предложил найти ей новых подруг, но Вероника только отмахнулась, сказав, что подруг не ищут, они или есть, или их нет. Она пыталась разобраться в себе, понять, что именно её так цепляет в этой ситуации. Может быть, это была банальная ревность или уязвлённое самолюбие? Но чем больше она думала, тем яснее осознавала, что её бесит даже не сам факт прекращения общения, а та философия, которая за этим стояла. Эта дурацкая, пещерная идея о том, что замужняя женщина должна запереться в четырёх стенах, как в склепе, и посвятить всю себя мужу, а иначе брак развалится. Она представляла себе жизнь Инны. Дни, похожие друг на друга, как горошины из одного стручка, бесконечные супы, наглаженные брюки, отутюженные простыни и вечера у телевизора, когда муж листает каналы, а ты сидишь рядом и боишься сказать лишнее слово, чтобы не нарушить его покой. Вероника не могла представить себя на этом месте ни на секунду. Она бы взвыла через неделю, разнесла бы эту идеальную кухню в щепки и сбежала бы в ближайший бар с девчонками, чтобы напиться и орать караоке.
Постепенно она стала строить новый круг общения. Уже не такой близкий, как с Инной, но довольно тёплый и поддерживающий.
Познакомилась с Ленкой на йоге. Та была разведёнка с двумя детьми и отличным чувством юмора, которая могла за пять минут превратить любую трагедию в анекдот. Потом в их компанию влилась Тамара, коллега Паши, тихая и рассудительная. Потом появилась Катя — шумная, громкая, вечно худеющая и вечно срывающаяся на пирожные, которая приносила в компанию хаос и веселье. Они собирались по пятницам у кого-нибудь дома или в кафе, обсуждали мужей, работу, детей.
Вероника снова почувствовала вкус к жизни. Она ходила с девчонками на шопинг, ездила в короткие путешествия на выходные, как-то раз они даже сорвались в Карелию, где жили в палатках, жгли костёр и орали песни под гитару, распугивая комаров и редких туристов.
Павел относился к этому с лёгкой иронией, называл их «бандой Вероники» и никогда не возражал против её отлучек, потому что видел, как они идут ей на пользу. Он вообще был хорошим мужем. Не душил контролем, не ревновал, не требовал отчётов, где и с кем она была. Вероника иногда ловила себя на мысли, что если бы он попытался её в чём-то ограничить, запретить встречаться с подругами или навязать свой круг общения, она бы, наверное, быстро и без сожалений указала ему на дверь.
Прошло три года.
Вероника почти перестала вспоминать об Инне. Старые раны затянулись, а новые подруги заполнили образовавшуюся пустоту так плотно, что не осталось места для сожалений. Иногда она натыкалась на старые фотографии в телефоне.
Вот они вдвоём на пруду, обе в дурацких соломенных шляпах, вот корчат рожи в зеркало примерочной, вот сидят в обнимку на каком-то дне рождения с бокалами в руках.
Вероника смотрела на эти снимки без прежней боли, скорее с лёгкой ностальгией, как смотрят на школьные тетради. Вроде и мило, и память, но перечитывать не тянет. Она удалила номер Инны из телефона не сразу, а спустя год молчания. Просто в один из вечеров, когда они с Ленкой пили вино и разбирали старые контакты, стирая оттуда бывших парней и случайных знакомых, Вероника нажала «удалить» и громко выдохнула. Ленка тогда подняла бровь и спросила, кто это. На что Вероника просто пожала плечами и ответила: «Никто. Просто человек, который выбрал другой путь». И это было правдой, Инна действительно выбрала другой путь, и этот путь исключал Веронику и всё, что с ней связано.
Случайная встреча произошла в торговом центре «Европейский» в воскресенье, в час пик. Вероника приехала туда с Катей. Та искала платье на корпоратив и уже перемерила, кажется, весь третий этаж, но ничего подходящего не нашла. Они как раз выходили из очередного бутика, обсуждая, не плюнуть ли на всё и не пойти ли пить кофе, когда Вероника увидела её.
Инна стояла у эскалатора, придерживая за руку примерно двухлетнего мальчика, худенького, бледного, одетого в какой-то слишком аккуратный, почти парадный костюмчик с бабочкой, совершенно неуместный в торговом центре. Инна изменилась. Похудела и как-то усохла, что ли, стала меньше ростом, хотя, наверное, это просто казалось из-за того, что она сутулилась. На ней было тёмное закрытое платье до середины икры, волосы стянуты в тугой пучок, а на лице ни грамма косметики. Ни туши, ни помады, ни румян, только бледная кожа и какие-то заострившиеся черты, словно с неё стёрли всё яркое, всё живое. Вероника замерла на месте, схватив Катю за локоть.
Инна заметила их не сразу. Она что-то выговаривала сыну, тыкала пальцем в какую-то витрину и явно была раздражена. Мальчик хныкал, дёргал её за рукав и просился в игровую зону, а она шикала на него и продолжала тащить куда-то в сторону продовольственного отдела. Вероника собралась с духом, отпустила Катину руку и шагнула навстречу. Ноги сами понесли её вперёд раньше, чем мозг успел оценить, насколько это хорошая идея. Инна вскинула глаза, встретилась с ней взглядом и замерла, как вкопанная, даже рот чуть приоткрыла от неожиданности.
— Инна, — сказала Вероника, останавливаясь в паре метров. Голос её звучал спокойно, но она чувствовала, как колотится сердце. — Привет. Не ожидала тебя тут увидеть.
— Привет, Вероника, — отозвалась Инка после долгой заминки. Голос у неё был какой-то стёртый, как старая аудиокассета, которую перезаписывали слишком много раз. — Да, я тоже… мы тут за продуктами.
Мальчик перестал хныкать и уставился на Веронику с любопытством. У него были глаза мамы. Светло-карие, с рыжеватым отливом, но выражение испуганное, настороженное, словно он постоянно ожидал окрика. Вероника присела на корточки и улыбнулась ему.
— Привет, богатырь. Как тебя зовут?
— Его зовут Данила, — быстро сказала Инна.
А мальчик испуганно спрятался за маму. Веронике захотелось обнять его и увести куда-нибудь подальше, где можно громко смеяться и прыгать по лужам
— Хороший парень, — сказала она, выпрямляясь. — Слушай, может, посидим где-нибудь? Тут на втором этаже неплохая кофейня, я угощаю. Там и детский уголок есть, пусть Данила поиграет, а мы поговорим.
Инна вздрогнула и отступила на шаг, потянув сына за собой.
— Нет, — отрезала она быстрее, чем можно было ожидать. — Я не могу. У меня список покупок, муж ждёт дома, он не любит, когда я задерживаюсь. И вообще… не стоит.
Вероника нахмурилась и сложила руки на груди.
— Не стоит что? Выпить кофе? Поговорить? Инна, мы не виделись несколько лет, у тебя ребёнок, которого я даже ни разу не видела. Ты мне даже не сообщила, что родила. Что, чёрт возьми, происходит? Ты в секту какую-то вступила или что?
— Не в секту, — Инна поджала губы, и лицо её стало совсем деревянным. — Просто у меня другие приоритеты. Глеб говорит, что болтовня с подружками пустая трата времени, и я с ним полностью согласна. У женщины есть семья, дом, муж, дети. Вот её мир, и этого достаточно для счастья. А всё остальное — от лукавого. Я тебе это давно говорила, но ты смеялась. А теперь видишь — я была права.
Вероника сделала шаг вперёд, сокращая дистанцию, и заговорила быстро, почти не дыша:
— Ты сейчас серьёзно? Ты действительно веришь в это? Инна, посмотри в зеркало, ты выглядишь как тень самой себя. Ты похудела до состояния скелета, одета как монашка и боишься задержаться в торговом центре на двадцать минут, потому что «муж не любит»! Это не счастье, это тюрьма, неужели ты не понимаешь? Мы с тобой столько дружили, я знаю тебя лучше, чем кто-либо. Ты была живая, весёлая, смешливая, ты хотела путешествовать и рисовать, а теперь что? Какой-то мужик диктует тебе, с кем можно общаться, а с кем нет!
Инна побледнела так, что даже губы стали белыми. Она оглянулась по сторонам, словно боялась, что кто-то может их подслушивать, и прошипела, понизив голос до свистящего шёпота:
— Замолчи. Ты ничего не понимаешь. Ты всегда была слишком распущенная, слишком ветреная, ты не умеешь ценить то, что имеешь. Глеб заботится обо мне, он хочет, чтобы наша семья была крепкой, настоящей, а не такой, где жена шатается неизвестно где, а муж пьёт пиво с друзьями. У нас настоящая семья, и я не позволю тебе её разрушать своими грязными намёками!
— Какими намёками? — Вероника повысила голос и тут же поймала на себе взгляды проходящих мимо людей, но ей было уже плевать. — Я тебя спрашиваю, ты счастлива? Вот прямо сейчас, в эту секунду? Посмотри мне в глаза и скажи, что ты счастлива. Если скажешь, я развернусь и уйду.
Инна открыла рот, но молчала. Её глаза заметались от Вероники к сыну, от сына к эскалатору, потом куда-то в пол. Прошло пять секунд, десять, пятнадцать, а она не могла выдавить из себя ни слова. Данила дёрнул её за подол и захныкал. Но мать будто не слышала его, она стояла и молча смотрела куда-то сквозь Веронику.
— Понятно, — сказала Вероника тихо. Гнев схлынул так же быстро, как и появился. — Ты даже сказать этого не можешь. Ты живёшь в этом своём «настоящем браке» и не можешь произнести простую фразу: «Я счастлива». Знаешь, Инна, ты была моей лучшей подругой. Я любила тебя как сестру. И я до сих пор не понимаю, что он с тобой сделал, но я вижу результат. И это катастрофа.
— Не смей так говорить о моём муже! — взвилась Инна, и в её голосе наконец-то прорезались какие-то живые нотки — пусть это была истерика, но хоть что-то. — Ты просто завидуешь! У тебя никогда не будет такого мужа, такого сына, такой семьи! Ты так и будешь до старости шастать по кафешкам со своими недоделанными подружками и обсуждать чужих мужиков!
Катя, которая всё это время стояла чуть поодаль и делала вид, что рассматривает витрину, не выдержала и шагнула вперёд с выражением боевой готовности на лице, но Вероника остановила её жестом. Она посмотрела на Инну, на эту бледную, худую, затравленную женщину, которая когда-то была её самым близким человеком, и почувствовала что-то вроде жалости или брезгливости.
— Ладно. Живи как знаешь. Только запомни, я не завидую. Мне жалко тебя. Ты променяла всю свою жизнь, саму себя на мужика. И если ты думаешь, что это любовь, то у меня для тебя плохие новости. Ладно, Кать, пойдём кофе пить.
Она развернулась и пошла прочь быстрым шагом, не оглядываясь. Катя догнала её через пару секунд, взяла под руку и молча повела в сторону эскалатора, не задавая лишних вопросов, за что Вероника была ей бесконечно благодарна. Они спустились на второй этаж, зашли в кофейню и заказали два двойных эспрессо и кусок чизкейка на двоих. Вероника сидела, помешивая ложечкой пенку, и молчала. Катя не лезла с расспросами, ждала, когда подруга захочет выговориться.
— Она назвала меня распущенной и завистливой, — наконец произнесла Вероника, криво усмехаясь. — Я распущенная! Я, которая замужем и за это время ни разу даже не посмотрела на другого мужика! А знаешь, что самое смешное? Она была бойкая на язык и умная. А теперь она не может ответить на простой вопрос, счастлива ли она. Это просто кошмар, Кать.
— Да уж, — Катя придвинула к себе чизкейк и отрезала ложечкой большой кусок. — Знаешь, я таких историй много знаю. У меня сестра двоюродная так же вляпалась. Вышла замуж за какого-то «альфа-самца», который ей запрещал с роднёй общаться. Она терпела пять лет, а потом он её избил так, что она в больницу попала с сотрясением. Еле вырвалась, сейчас живёт с мамой, приходит в себя. Так что твоя Инна это классика. Стокгольмский синдром в чистом виде. Ты ей ничем не поможешь, она должна сама дозреть до того, чтобы свалить. Или терпеть до гробовой доски.
— Мне просто обидно, — сказала Вероника, отпивая горький эспрессо без сахара. — За неё. За все те годы, которые она потратила на этого козла. За её талант, за её ум, за её свободу. Понимаешь, она ведь реально талантливая была. Она такие витрины оформляла, что люди специально приходили смотреть, фотографировали, выкладывали в соцсети. Ей предлагали работу в Москве, в Питере. А она всё бросила, потому что Глебу нужна была жена, которая сидит дома и варит борщи. И ведь сама выбрала, добровольно! Вот что меня бесит больше всего.
— Слушай, — Катя отложила ложку и подалась вперёд, уперев локти в стол, — может, ты и права, что вспылила. Может, ей именно такая встряска и нужна была. Ты ей сказала то, что ей никто не говорит. Ты живая, красивая, с подругами, с работой, с мужем, который тебя не душит. Ты живое доказательство того, что можно жить иначе. Может, она сейчас прибежит домой, наорёт на своего Глеба и соберёт чемоданы?
Вероника горько рассмеялась и покачала головой.
— Не соберёт. Ты видела её глаза? Это глаза человека, который уже всё для себя решил. Она не придёт в себя, не очнётся. Даже ради сына не очнётся. А ведь мальчишка растёт в этой атмосфере и впитывает модель поведения отца. Представляешь, какой из него вырастет мужик? Это передаётся по наследству, как проклятие.
Они просидели в кофейне ещё час, обсуждая эту странную, тягостную встречу, перебирая старые воспоминания и строя предположения, как дальше сложится жизнь Инны, пока Катя не заметила, что они съели весь десерт и допили кофе, а за соседним столиком уже дважды сменились посетители. Вероника расплатилась, и они вышли на улицу, где их оглушил шум воскресного города. Сигналы машин, музыка из уличных колонок, крики детей на площадке неподалёку. Жизнь кипела, бурлила и переливалась всеми цветами. Вероника вдруг остро ощутила, как же она любит эту жизнь — шумную, беспорядочную, полную людей и событий, и как же ей повезло, что она не заперлась в добровольной клетке, а продолжает дышать полной грудью.
Вечером она рассказала всё мужу сидя на диване и поджав под себя ноги. Паша слушал внимательно, кивал, гладил её по голове и не перебивал. А когда она закончила, сказал простую и, пожалуй, самую правильную вещь за весь этот долгий день:
— Знаешь, Ник, я считаю, что каждый человек имеет право на выбор. Это её выбор, взрослый и осознанный. Ты не можешь вытащить её оттуда против её воли. Продолжай жить свою жизнь так, как считаешь правильным, и быть счастливой.
Вероника прижалась к мужу и закрыла глаза. Она думала о том, что у неё есть её «банда» — Ленка с её искромётным юмором и детьми, которых Вероника считала почти своими племянниками, Тамара с её мудрым молчанием, Катя с её хаосом. У неё есть Паша, который понимает её без слов и скоро у них будет малыш. У неё есть работа, которая приносит удовольствие и деньги. И никто, ни один человек в мире, не имеет права говорить ей, что это неправильно. Она уснула с этой мыслью, чувствуя, как отпускает напряжение последних часов.
А где-то в другой части города, в квартире с плотно задёрнутыми шторами, другая женщина сидела, слушая, как в соседней комнате муж переключает телеканалы и требует ужин, и пыталась понять, почему слова бывшей подруги до сих пор жгут её изнутри.