Девятнадцать тысяч двести рублей. Я двигала косточки по счётам туда-сюда и смотрела, как они упираются в самый край рамки. Дальше двигать некуда, а месяц ещё длинный, как зимняя ночь.
Считала вслух, чтоб не сбиться. На лекарства Михаилу – две с половиной, без них он не он, давление скачет. За свет с перерасчётом – тысяча восемьсот, бумажка вчера в ящике лежала, я её три раза перечитала, всё думала, не ошиблись ли. Квартплата набегает. Хлеб, крупа, молоко – что подешевле. И выходило по косточкам, что последнюю неделю до пенсии нам с дедом жить на воздухе да на старых запасах.
– Нин, ты опять со своими дровами сидишь, – Михаил заглянул на кухню, в трусах и майке, чесался спросонья. – Калькулятор тебе купил, лежит без дела. Кнопки нажми, и всё.
– На калькуляторе не думается. На счётах – видно.
Видно было плохо. Совсем плохо было видно. Холодильник наш, «Бирюса», которому годков поболе, чем нашей Ленке, всю ночь подвывал, скулил на одной ноте, а к утру замолчал совсем. Я открыла дверцу – а оттуда теплом дохнуло. Масло поплыло, в морозилке капает, кусок трески, на праздник припасённый, разморозился и пахнет уже не очень.
И вот это «капает», тихое такое, кап да кап в поддон, и стало последней косточкой, которая упёрлась в край и дальше не пошла.
Зовут меня Нина Захаровна Брыкина. Тридцать четыре года я простояла у плиты в заводской столовой, повар-кондитер высшего разряда. Бисквиты на праздники цеха пекла такие, что мужики с дальних участков приходили в обед просто занюхать, постоять рядом. Высокая я, в кости широкая, на меня ни один казённый халат впритык не садился, всё по спине трещало. Волосы крашу в каштан, а у корней всё равно седое лезет, сколько ни мажь. Глаза, Михаил говорит, зелёные были, да кто их теперь, под семьдесят, разглядывает.
Живём мы в пятиэтажке на самом краю спального района, дальше уже гаражи да пустырь. На первом этаже нашего дома – кафе «Уголёк», маленькое, на шесть столиков, куда мужики после смены заходят пива выпить да в телевизор посмотреть. Пенсия моя – девятнадцать двести. Мужнина побольше, но она вся в аптеку уходит, до копейки, так что в своих подсчётах я только на свою и гляжу.
А холодильник тем утром вынес приговор. Новый, даже самый простенький, – тысяч тридцать. Тридцати тысяч у меня не было и в самом смелом сне.
В тот же вечер позвонила Регина из «Уголька». Не напрямую позвонила – через Михаила, он у них в кафе вечный гость, его там каждая собака знает.
– Захаровна, – трубку дед мне передал, а Регина уже тараторит, она всегда торопится, будто на пожар. – У Сашки нашего, бармена, день рождения на той неделе был, ты ему торт пекла, помнишь? Бисквит с варёнкой, вишенка сверху, коржи такие, что тают.
– Помню. Я ж просто так, по-соседски. Сашка хороший парень, чего ж не испечь.
– Так вот слушай. Мы его на витрину выставили, что осталось, кусочками порезали. Думали, постоит. А его за полдня размели! Люди подходят, спрашивают, где брали, есть ли ещё. Захаровна, а ты бы нам такие пекла? Регулярно. На продажу. Я ж заплачу, не задаром прошу.
Я стою с трубкой у уха и молчу. На продажу. Тридцать четыре года я пекла на продажу, целые подносы, противни, тележки тортов выкатывала к праздникам. Только деньги те шли не мне в карман, а в кассу столовой, а мне – оклад да благодарность в стенгазете. А чтоб вот так, моё, своими руками сделанное, и мне же в руку рубль за него, – такого за всю жизнь ни разу не случилось. Даже мысли такой в голове не заводилось. Печёшь – и раздаёшь: этому на свадьбу, той на крестины, тому на проводы. Это ж не товар какой. Это так, бабья радость, рукам забава.
– Сколько заплатишь-то, – выговорила я наконец, и самой неловко, будто я милостыню клянчу под церковью.
– А ты сама цену скажи. Ты печёшь – тебе и виднее, чего она стоит.
И вот тут я поплыла окончательно. Цену назвать. Своему торту цену. Я молчала в трубку так долго, что Регина забеспокоилась, не оборвалась ли связь.
– Алё, Захаровна, ты тут?
– Тут я, тут. Подумать мне надо.
Всю ночь я не спала. Не из-за холодильника даже, к нему я уже как-то притерпелась за день. Из-за этого Регининого «сама цену скажи». Лежу в темноте и считаю в уме, как утром буду на счётах.
Бисквит – это что такое. Мука, сахар, яйца десяток. Масло хорошее, грамм двести надо, без масла крем – не крем, а замазка. Варёнка – банки две, а то и три, если торт большой. Вишня сверху, мочёная, своя ещё с осени. Прикинула в уме: рублей на пятьсот продуктов уходит на один торт, если по-честному считать, на масле не экономя. А продавать за сколько? За тыщу? Совестно вроде, дорого. За восемьсот? А труд-то мой где, полдня у плиты, спина не разгибается?
Михаил под боком сопит, ему хорошо, его эти думы не точат. А я лежу, дура старая, и впервые в жизни считаю не чужие казённые деньги, а свои собственные. И страшно мне, и щекотно где-то под рёбрами, будто девчонкой на качелях взлетела.
Утром, чуть свет, я достала из-под раковины эмалированный таз. Тот самый, в котором ещё мать моя, покойница, тесто на пироги месила. Таз большой, гудит низко, если по нему ложкой стукнуть, – по-доброму так гудит, утробно. Я в него стала яйца разбивать, и руки сами всё вспомнили, без головы: белки в одну миску, желтки в другую, миксер на полную, чтоб пена встала крутой шапкой и не оседала.
Миксер у меня старый, «Воронеж», ручка изолентой синей примотана, чтоб не отваливалась. Он воет, как самолёт на взлёте, аж люстра в комнате подрагивает и кот соседский за стеной мяукать начинает. Зато бисквит на нём выходит – пух, перина. Я взбивала белки и думала: вот ведь жизнь, тридцать четыре года я это руками делаю, и хоть бы раз в башку стукнуло, что на этом можно не просто жить – выживать, выкарабкиваться. Забавой считала. А оно, выходит, хлеб. Самый настоящий хлеб.
Тесто я в форму вылила, разровняла, форму в духовку. Духовка газовая, тоже почитай ровесница нашему дому, я её знаю, как саму себя: где она подгорает с левого боку, где сыро держит, на какой полке бисквит ставить, чтоб не опал. Села перед дверцей на табурет, локти на колени, и гляжу через стекло, как бисквит дышит. Поднимается потихоньку, румянится с краёв, и по всей кухне ваниль поплыла, тёплая, домашняя. Михаил на запах пришёл, встал в дверях.
– Кому печёшь-то с утра пораньше?
– На продажу, – говорю. И сама себя слушаю, будто не я это говорю. – В «Уголёк» понесу.
Он крякнул. Не одобрил, не осудил – просто крякнул, почесал затылок и ушёл телевизор включать. Михаил у меня такой: пока не увидит своими глазами, словам не верит.
Первый торт я несла в кафе, как икону из горящей церкви. Прижала коробку к груди обеими руками, иду по двору медленно, а внутри всё дрожит – вдруг скажут «дорого», или, того хуже, «невкусно, бабуля, не то». Регина коробку открыла прямо при мне, отрезала кусок ножом, в рот положила, жуёт. Жуёт долго, молчит, а я стою и потею, как школьница у доски.
– Захаровна. – Она прожевала наконец. – Ты где ж всю жизнь пряталась с такими руками.
И вот тут надо было назвать цену. Я рот открыла – и не могу. Стою, краснею вся, язык колом.
– Ну сколько просишь? – Регина уже карандаш из-за уха достала, блокнотик раскрыла.
– Тысячу триста, – выпалила я и зажмурилась, будто в холодную воду прыгнула.
Думала, сейчас засмеётся, рукой махнёт. А она кивнула спокойно:
– Беру. Я ж его по кусочкам продам, тысячи три с него выйдет. Неси ещё, как сможешь. Хоть каждый день неси.
Тысяча триста рублей. Я вышла на улицу, на крыльцо кафе, и стою, держу в кулаке эти бумажки – первые мои, вот этими руками заработанные. Не зарплата от столовой, которую начальник выдаёт, не пенсия от государства, которую почтальонка приносит, а вот эти, кровные, за мой торт. И не верю я в них. Развернула, пересчитала. Свернула, опять развернула, опять пересчитала. Всё та же тысяча триста. Минус пятьсот на продукты – восемьсот чистыми остаётся. И всё это за полдня работы.
В тот вечер я косточки на счётах гоняла до самой полуночи, Михаил уж два раза спать звал. Восемьсот рублей за торт. Если по три в неделю печь – две тысячи четыреста выходит. А если по четыре осилю? А по пять? И впервые косточки на моих счётах не упирались в край рамки. Они двигались дальше, дальше, и места ещё оставалось.
– Старая, ты чего там светишься в темноте, спать иди, – Михаил из-под одеяла бурчит.
– Холодильник, – говорю ему, – будет у нас холодильник. Новый купим. На свои купим.
Дело раскрутилось быстрее, чем я смела загадывать. Сашка-бармен, добрая душа, выложил фотографию моего торта в группе кафе, в соцсетях. А под ней люди давай писать, я и не ждала такого: а на заказ берёте? А на юбилей можно? А с какой начинкой бывает? Регина мне заказы пачками передавать стала: тому на сорокалетие, той на крестины внука, ветерану одному на восемьдесят лет с медалькой из крема.
И я завела порядок, как привыкла в столовой. Записывала всё на отрывном календаре, что висит у плиты: кому, к какому числу, какой торт, какая надпись. А вечерами садилась с тазом отдыхать и считала на счётах: продуктов на столько-то взяла, выручки столько-то, чистыми столько-то осталось. Михаил сперва ворчал, что вся кухня в муке, что таз ему помыться в ванной мешает. А потом сам, молча, выкатил из гаража старую тележку, на которой раньше картошку с дачи возил, – чтоб мне коробки в кафе возить, не в руках же тяжесть таскать через двор. Так и ходили мы с ним: я впереди с тортом, он сзади с тележкой грохочет по асфальту, два старых дурака.
Тут и вышел у нас первый смешной случай, до сих пор вспомню – смеюсь. Заказали мне в одну неделю два юбилейных торта сразу. Один – Геннадию Палычу, охотнику нашему дворовому, на шестьдесят, с надписью кремом «С юбилеем!». Другой – девчонкам на девичник, невесте, с надписью «Совет да любовь». Я надписи аккуратно вывела, коробки подписала сбоку карандашом, какая куда, и Михаилу отдала развозить.
А он, голова садовая, очки дома на тумбочке забыл. И коробки перепутал. Привёз «Совет да любовь» – Геннадию Палычу, охотнику, мужику суровому. А «С юбилеем, Геннадий Палыч» – невесте на девичник, прямо на стол.
Звонит мне Регина через час, хохочет в трубку, слова сказать не может, всё икает. Невеста, говорит, сидит над тортом «Геннадий Палыч», подружки вокруг, и никто не знает, плакать или ржать. А Геннадий Палыч, говорит, открыл свою коробку, увидал «Совет да любовь» и насупился: это что за намёки, я жениться не собираюсь. Пришлось Михаилу через весь район на тележке гнать обратно, коробки менять местами. Вернулся он красный, взмыленный, пот по лбу градом:
– Всё. Очки теперь к носу прибью гвоздём, чтоб не снимались.
Я хохотала так, что бок заломило и слёзы потекли. Давно я так от души не смеялась, годы, наверное.
К концу второго месяца села я подбивать выручку – и счётам своим не поверила. Тридцать восемь тысяч за месяц вышло. Чистыми, за вычетом всех продуктов и тары. Почти две моих пенсии, в один-то месяц.
Холодильник я первым делом купила. Новый, белый, высокий, гудит ровно, по-доброму, не подвывает по ночам. Михаилу куртку зимнюю взяла, а то ходил в старой, рукава на локтях протёрлись до подкладки. Долг за свет закрыла, чтоб не висел камнем. И впервые за много-много лет отложила – не горсткой мелочи «на чёрный день», как раньше, а по-настоящему: в коробку из-под Ленкиных ещё сапог сложила купюры аккуратной стопочкой.
– Нин, – Михаил вечером, серьёзный, телевизор даже приглушил. – Ты теперь у нас кто получаешься? Бизнесвумен, что ли?
– Кондитер я, – отвечаю. – Как была кондитером, так и осталась. Только теперь на себя.
Но что-то и вправду переменилось во мне, я чувствовала. Я перестала считать дни до пенсии, вычёркивать их на календаре. Я теперь считала заказы. И это, скажу я вам, совсем другая арифметика, светлая.
А потом пришёл май. И всё едва не рассыпалось в труху.
Регина вызвала меня в кафе средь бела дня, лицо хмурое, на себя не похожа. Положила передо мной на столик распечатанную бумагу, мелким шрифтом.
– Захаровна. С мая с кондитеркой новая морока пошла. Часть тортов и сладкой выпечки в упаковке теперь под маркировку попадает, «Честный знак» называется. Не всякая, не в каждом случае, я сама ещё толком не разобралась, но кафе – это тебе не лавочка во дворе: витрина, касса, документы. А ты у нас кто по бумагам? Самозанятая бабушка, тесто на кухне месишь. Если всё это неправильно оформить, нам потом никакая варёнка не поможет: там программы, бумаги, ответственность. Разоримся.
У меня внутри всё похолодело и опустилось. Вот оно и пришло. Только-только на ноги встала, только вздохнула – и на тебе.
– Это что же, – говорю еле-еле, – всё теперь? Нельзя больше? Закрываемся?
– Да погоди ты помирать раньше времени. – Регина сигарету достала, повертела, обратно в пачку сунула. – Я почитала, с бухгалтером поговорила, у поставщиков поспрашивала. Если кафе берёт свежую выпечку у своего кондитера, продаёт в тот же день через свою витрину и кассу, там другой порядок. Не как коробки с фабричной полки. Понимаешь, к чему клоню? Сделаем так: ты печёшь для «Уголька» по договорённости, как самозанятая. Торты идут на нашу витрину, через нашу кассу, под нашей вывеской, свежие, в день продажи. Чеки на продукты хранишь, налог свой платишь, а я у себя документы складываю, чтоб перед проверкой не краснеть.
Я выдохнула, отпустило немного. Не то чтобы я во всём этом сразу разобралась – где уж мне, я в жизни больше с тестом дружила, чем с бумагами. Но Регина говорила не про хитрость, а про порядок. Вот это слово я понимала. Вот это слово я всю жизнь уважала.
– Только, Захаровна, – Регина мне в самые глаза посмотрела, и голос потвёрже стал. – Свой процент я с этого теперь возьму. За вывеску, за бумаги, за то, что ответственность вся на мне, если что. Это уже не тысяча триста тебе с торта будет. Поменьше станет, ты пойми правильно.
Пусть поменьше. Я кивнула. Меньше денег – да зато честно, да зато спокойно. Так я тогда подумала, и легко мне с этой мыслью было.
А во дворе уже шептались по лавочкам. Двор – он всё про тебя знает раньше, чем ты сам поймёшь.
Подсела ко мне как-то вечером Люся с третьего подъезда. Бойкая бабёнка, цепкая, помоложе меня лет на десять, и всю жизнь чем-нибудь подрабатывает, как умеет: то носками китайскими с рынка, то рассадой по весне, то путёвками какими-то в санаторий. Не от хорошей жизни она такая стала – мужа рано схоронила, сына сама тянула, пенсия у неё тоже не барская. Подсела вплотную, конфетку мне в руку суёт, шоколадную.
– Нин, – говорит сладким голосом, мёд аж капает, а под мёдом усталость слышится. – Слыхала я, тебя «Уголёк»-то обжимает. Процент с тебя дерёт, наживается на твоих руках. А ты подумай хорошенько: на кой тебе с ними возиться, бумажки эти, печати? Пеки на меня. Я твои торты по дворам разнесу, по знакомым, по родне – на дни рождения, на свадьбы. Без всякой вывески, без маркировки этой, без бумажек. Я тебе вдвое против кафе дам. Наличкой, в руки, сразу. А кто проверять-то станет, кому ты нужна? Бабка торты печёт – какая на бабке маркировка, окстись.
Вдвое. Я сидела на лавочке и считала в голове, против воли считала. Вдвое – это уже не тридцать восемь. Это под семьдесят выйдет в месяц. Это уже не выживание, не дотягивание до числа. Это, считай, жизнь по-человечески, с запасом.
– А налог? – спросила я тихо. – А бумаги?
– Какой налог, Нин, окстись ты совсем. Из рук в руки же. Тёмненько, по-тихому, по-семейному. Все так живут, вся страна. Ты что у нас, святая выискалась?
Я молчала. Конфетка в кулаке таяла, пачкала ладонь. И, не поверите, рука моя сама уже почти потянулась, язык почти повернулся сказать: «Ну давай попробуем, Люсь». Семьдесят тысяч. Холодильник уже есть, а ещё бы стиральную машину можно, а то старая бельё рвёт, а ещё внучке на сапожки, а ещё, а ещё, а ещё.
– Я подумаю, Люсь, – сказала я через силу. И встала, и пошла домой, чтоб не ляпнуть «да» вот прямо сейчас, сгоряча.
Думала я тяжело, несколько дней. Михаил, как про Люсино предложение узнал, посуровел, бровь свёл.
– Нин. Семьдесят – это семьдесят. Мы с тобой всю жизнь на копейки тянулись, считали каждый рубль. А тут само в руки идёт. Чего ты заладила: по закону да по закону, будто маленькая. Бери, пока дают, потом локти кусать будешь. Я тебя не в грязь толкаю, я жить хочу по-человечески, хоть под старость.
– А если поймают? Штраф если?
– Да кого ловить-то, тебя, что ли, бабку с тазиком? Кому ты сдалась.
Вот и он туда же, мой дед. И весь двор туда же гнёт. Иду по двору – а мне уж в спину намекают, кто погромче, кто потише: Нин, ты теперь, говорят, при деньгах, через Люсю-то возьмёшь нам подешевле, без кафешной наценки, нам бы к свадьбе тортик, по-соседски ведь, свои же люди. Все хотят дешевле. Все хотят по-тихому, из-под полы.
И знаете, что меня держало на краю? Не страх даже перед штрафом, нет. А вот что меня держало. Я тридцать четыре года в той столовой отстояла, и ни единого разу, слышите, ни разу у меня недостачи не было. Ни грамма масла домой не унесла, ни горсти сахара, хоть и голодно мы жили, хоть дочку поднимать было нечем порой. Меня старая наша завстоловой, Анна Тимофеевна, царствие небесное, так смолоду учила: «Руки чистые, Нина, – голова спокойная, и спишь без снов». И вот теперь эти самые чистые руки – да в тёмную торговлю сунуть? Без чека, без записи, без ответа перед тем, кто мой торт ребёнку на праздник поставит?
Я в тот вечер варёнку варила на крем, банки в большой кастрюле булькали, толкались боками. Я смотрела на них и думала горькую думу: вот сварится она, эта варёнка, ляжет в торт. А торт-то, выходит, будет вроде мой, вкусный, честно испечённый, а дорога у него будет кривая – из-под полы, без следа, без ответа. Другие люди мучают эти бумаги, налоги платят, чеки собирают, перед проверками трясутся. Я что же, лучше их всех? Хитрее? Мне можно в обход, а им нельзя?
Не смогла. Не легло мне это на душу, хоть ты тресни.
А дальше стало совсем худо, хуже некуда. Кто-то взял да и написал на «Уголёк» жалобу – мол, торты непонятного происхождения в кафе продают, неизвестно кем печёные. И пришла проверка. Регина мне звонит белая, голос дрожит:
– Захаровна, у нас проверка сидит. Спрашивают, кто торты печёт, по каким таким документам, откуда продукты. Если что не так найдут – на меня штраф, и на тебя штраф выпишут. До трёхсот тысяч штраф, слышишь меня? Штраф до трёхсот тысяч!
Триста тысяч рублей. У меня ноги отнялись, прямо посреди кухни. Села я на табурет, таз материн на колени взяла, обняла его, холодный, и сижу, качаюсь.
И тут до меня вдруг дошло, как обухом. А ведь послушай я тогда Люсю, согласись на её семьдесят тысяч по-тихому – вот сейчас бы оно всё и всплыло наружу. Торты по дворам без единой бумажки, без налога, наличка из рук в руки. Это бы и была та самая жалоба соседская, по зависти. Это бы меня с головой и закопало, и Регину за компанию.
Я в кафе пришла сама. Никто не звал – сама ноги понесли. И принесла Регине всё, что было: чеки на продукты из магазина, я их в коробочку складывала, все до единого. Записи свои с отрывного календаря, кому когда что пекла. И главное – бумагу о регистрации самозанятой. Я ж, как первые деньги пошли, сразу честь по чести оформилась, через приложение в телефоне Ленка помогла. И налог платила исправно, четыре процента с каждого торта, копеечка к копеечке, не пряталась. Регина ещё свой журнал заказов достала, кассовые чеки показала, как торты через витрину проходили. Положили мы всё это перед проверяющим, мужчина такой строгий, в очках:
– Вот. Я кондитер. Пеку для кафе по договорённости, как самозанятая, всё свежее, в день продажи реализуем. Зарегистрирована, налог плачу, чеки на продукты храню, кафе через свою кассу проводит. Всё, что у нас есть по закону и по совести, – вот оно, при нас, глядите.
Проверяющий бумаги мои полистал. Долго листал, внимательно, чеки разглядывал, у Регины что-то уточнил, в свой планшет заглянул. Потом поверх очков на меня глянул и говорит вдруг:
– А чего ж другие-то так не могут, как вы? Всё ж просто.
И ушёл. И кафе не закрыли. И меня не тронули пальцем. Потому что у меня всё было чисто, всё по-белому. Руки чистые – голова спокойная. Права была Анна Тимофеевна, ох права.
А во дворе меня уже Люся поджидала.
Все ведь всё знали к тому часу – и про жалобу, и про проверку, двор же. И двор по-своему рассудил: раз проверка нагрянула, значит, надо ещё тише сидеть, ещё глубже в тень забиваться. Только Марфа с первого подъезда промолчала, глаза отвела, а остальные уже ждали, куда я качнусь. И Люся вышла ко мне прямо у подъезда, при всём честном народе, человек семь на лавочках сидело, вечер тёплый был, майский.
– Ну что, Нина Захаровна, – громко так завела, на весь двор, чтоб все слыхали. – Натерпелась с кафешкой своей? Нахлебалась? Я ж тебе говорила, дура ты упрямая. По-тихому оно спокойнее да сытнее. Иди ко мне, пока зову. Дашь партию на той неделе, к Зининой свадьбе? Я уж людям пообещала, что торты от тебя будут, дёшево, без наценки этой грабительской.
И все на меня смотрят, головы повернули. Ждут, что отвечу. Свои же, дворовые, с которыми я на этих лавочках двадцать лет просидела, детей-внуков их знаю по именам.
Можно было ведь отойти тихонько, отмахнуться, буркнуть «потом, Люсь, разберёмся». А я не смогла потом. Меня будто прорвало изнутри, поднялось всё.
– Не дам, Люся. Ни партии, ни единого торта в тёмную тебе не дам. И вам, бабоньки, не дам, вы уж не обижайтесь на меня, старую. Кто хочет мой торт – милости прошу в «Уголёк», там всё по-белому, с чеком, с гарантией. А из-под полы я не торгую и торговать никогда не стану. Я тридцать четыре года в столовой ни грамма казённого не унесла – так что ж я теперь, под старость лет, сама себе руки запачкаю? Не дождётесь. И ты, Люся, не зови меня больше в это своё болото, не трави душу. Я понимаю, что тебе тоже жить надо. Но я туда не пойду.
Тихо во дворе стало, муха пролети – услышишь. Люся аж конфету, что в руке вертела, выронила на асфальт. Не злая она была в ту минуту, скорее обиженная: ей казалось, что я не от её схемы отказываюсь, а от неё самой, от всего нашего дворового «как-нибудь проживём». А Петровна, бабка склочная с пятого, и говорит в тишину:
– Зазналась наша Нинка. Была своя в доску, а денег почуяла – и нос задрала. Тьфу.
Я ей ничего не ответила. Повернулась и пошла к себе домой, спина прямая. И слышала позади, как они там зашушукались, загудели, будто пчёлы в улье.
Прошло месяца три, лето уже к концу катилось.
Торты мои в «Угольке» теперь под стеклом стоят, на отдельной витринке, и табличка рядом: «Домашние торты от нашего кондитера». Регина процент свой берёт исправно, да я на неё не в обиде ничуть – зато сплю по ночам спокойно, без оглядки. А заказов навалилось столько, что я Михаила в подмастерья определила. Он теперь коржи сам ровняет ножом, язык от усердия высунет и пилит, стружку бисквитную в рот таскает. Сорок тысяч в месяц чистыми выходит, а бывает, что и поболе, в праздники-то. Это, считай, две с гаком моих пенсии. Я первый раз за всю свою жизнь живу, а не до получки дотягиваю, ремень не затягиваю.
Холодильник новый поёт на кухне. Куртка на Михаиле новая. В коробке из-под сапог – уже не горстка на чёрный день, а настоящая стопка, толстенькая. Мы с дедом на море собрались по осени, в санаторий, я на том море сроду не была, всё некогда было да не на что.
А двор – двор на меня обиделся, отвернулся. Люся при встрече не здоровается, нос воротит. Петровна губы поджимает, шипит вслед что-то. Только Марфа с первого как-то у лифта шепнула, не глядя на меня: «Правильно ты, Нин. Чистое оно дороже. Просто вслух я не полезу, сама понимаешь». К Зининой свадьбе торт пекла, ясное дело, не я – Люся где-то на стороне достала, дешёвый. Говорят, двое гостей потом животом маялись, несвежий оказался крем-то. Мне об этом с удовольствием доложили – а я смолчала, не порадовалась чужой беде. Не злорадствую я. Но и не жалею ни о чём, ни на грош.
Иногда сяду вечером, косточки на счётах туда-сюда двигаю – не от нужды уже, а так, по старой привычке, душу греет это постукивание. И думаю: а права ли я была-то? Лишила ведь двор дешёвых тортов к праздникам, своих, считай, обидела, Люсе дорогу перешла поперёк. Могла бы и по-тихому, как все живут. Все ж так делают, вся страна.
Только руки у меня чистые. И сплю я ночами спокойно, без снов дурных. И торт мой – честный, с чеком, не стыдно мне покупателю в глаза глядеть. И на море я еду, на свои, заработанные.
А вы как рассудите – права я, что отказала своим и пошла по закону, теряя в деньгах половину? Или зря выделилась из всех, надо было, как люди, по-тихому брать, раз семья жить по-человечески хочет, а не выживать? Может, для кого-то чек – бумажка, а для меня это сон спокойный. Только всё равно думаю: не слишком ли дорогой ценой мне этот спокойный сон обошёлся?