«Пой и танцуй! Даже когда тебе грустно, старайся напевать. Даже когда плакать хочется, когда ком в горле, вспомни любую мелодию, покружись-повертись под нее. Бесы увидят, что тебе весело, несмотря ни на что. Испугаются и убегут!» - так говорила мне моя бабушка, когда мы в начале войны ехали на поезде из родной Москвы, к которой приближались фашисты, в эвакуацию - в Татарию. Мороз стоял жуткий, от голода сил не было. А моя бабуля вставала посреди вагона и давай приплясывать, бормоча слова какой-то старинной и странной детской песенки про бесов, которые боятся веселых людей: «Зандельдам-зандельдам, будет весело нам. Будет страшно нашим врагам…»
Попутчики смотрели на бабулю и смеялись над ней. А мне было стыдно за нее. Старая, худая, как доска, в облезлом кроличьем полушубке, в шапочке набекрень, из-под которой выбивались седые кудряшки, она строила рожи, кривлялась, махала руками в дырявых варежках и ногами в огромных не по размеру валенках. Как паяц на веревочках в кукольном театре, вертела головой, а когда силы ее покидали, заваливалась на сиденье, выдыхала: «Ну вот, всех бесов разогнала! Едем спокойненько! Ничего с нами не случится!»
Так, с ее шуточками-прибауточками, плясками-потешками и доехали мы до Казани. И приняли нас там местные жители. И выделили нам угол в доме барачного типа с дощатыми скрипучими полами, длинным, заполненном всяким хламом коридором, с комнатками в одно окно, в которых теснились по две, а то и по три семьи.
В Казани вместе с моей мамой бабушка поначалу работала на стройке птичника, таскала тяжелые бревна, рубила их топором на улице. «Это её угробит», - грустно говорила мама. Как в воду глядела. Стройка окончательно подорвала и без того плохое бабушкино здоровье. «Слегла старушка, теперь не встанет, будет ей «улям» («смерть» по-татарски)», - причитала наша соседка. Не в силах трудиться со всеми взрослыми эвакуированными, бабушка оставалась со мной дома. Вставала с рассветом, стругала щепки для печки-буржуйки, кипятила воду для травяного чая в котелке, ложилась на доски, которые нам выделили в качестве кроватей, и мы вдвоем – старый и малый – проводили дни в тепле за разговорами. Видя, как подрагивают под одеялом ее ступни, я спрашивала бабулю: «Ты мерзнешь?» - «Нет! Я танцую!» И затягивала свою бесконечную смешную песенку:
«Зандельдам-Зандельдам,
Моих деток в обиду не дам.
Будет радостно нам,
Зандельдам-зандельдам,
Будет весело тут и там,
Потому что делим мы всё пополам,
Зандельдам-Зандельдам…»
- Что за Зандельдам такой? – приставала я к бабушке, мне нравилось это незнакомое, чужестранное слово, - Это название волшебной палочки? Или чье-то имя?
И бабушка рассказала мне такую историю.
Много-много лет назад, сто или даже двести, одну красивую, но бедную женщину с двумя маленькими сыновьями злой супруг выгнал из дома. И пошла она по полям и лесам искать своим детишкам и себе новое жилье. Обошла несколько городов, сёл, деревень, но нигде не было им пристанища. И вот однажды ноги привели их к высокому древнему замку, а рядом с этим замком у ручья с чистой студеной водой стоит маленькая пустая и старая хижина. «Здесь я и буду жить!» - решила бедная женщина. Смастерила стол, стулья, лежанки для ребятишек, посадила у крылечка яблоню, смородину и крыжовник, чтобы летом дети лакомились плодами. Под окошками вырастила кусты жасмина – чтобы красиво было. А пока трудилась, напевала: «Тарарам-пам-пам, будет весело нам, назову я свой дом «Зандельдам». И детишек в обиду не дам».
Узнал об этом хозяин замка, нагрянул к женщине, говорит ей: «Убирайся отсюда!» Женщина заплакала: «Мне некуда идти! Просите, что хотите, только не выгоняйте!» Хозяин замка взглянул на нее внимательно, увидел, как она красива и крикнул: «Я позволю тебе здесь жить, если ты отдашь мне свою красоту!» - «Да берите!» - ответила ему красавица. Она хотела, чтобы у ее сыновей был дом, чтобы они росли в радости в красивом саду, а на собственную красоту ей было плевать. И стала она некрасивой, можно сказать, уродливой. Руки грубые от тяжелой работы, лицо обветренное, осунувшееся, фигурка худенькая от недоедания, одежда рваная, но взгляд ее остался добрым, теплым, радостным и прекрасным. Таким, что, несмотря на непривлекательную внешность, все живущие по соседству простые люди ее любили. И тогда злой хозяин замка, который водил дружбу с нечистой силой, повелел бесам поселиться в её домике. А поселившись там, бесы стали нагонять страх и на саму женщину, и на ее деток. Малыши ни с того ни с сего плакали, женщина спать не могла из-за взявшейся не пойми откуда тревоги. Что делать? И вот как-то ночью, когда она от беспокойства не могла заснуть, увидела бесов, сидящих прямо за ее столом. Пирующих. Они на нее смотрели так грозно, так сердито, что какой другой человек, испугавшись, убежал бы. Но женщина была такая приветливая, радушная и гостеприимная, что улыбнулась бесам: «Раз пришли ко мне в дом, значит, вы - мои гости. И встречать вас надо, как подобает». Собрала на стол, что Бог послал, а сама, чтобы развеселить этих недобрых гостей, решила им спеть. Ведь веселый человек становится добрее. А что петь-то бесам? Да то, о чем думала: «Зандельдам-Зандельдам, моих деток в обиду не дам…» Сначала женщина пела робко, тихонечко, а потом вошла в раж, осмелела. Кружилась по комнате, размахивала руками, подпрыгивала, голову запрокидывала, смеялась: «Зандельдам-Зандельдам, ты останешься нам!»
- Женщина поняла, что бесы больше всего боятся простого человеческого счастья, искренней радости. Но больше всего они боятся мамы, которая любит своих детишек и которая ради них не только своей красотой, жизнью своей не поскупится, - толковала бабушка, - Вот и испугались бесы любящей женщины. И бежали из ее дома, сверкая пятками! А потом, стоило кому-то из них хоть чуток приблизиться к ее жилищу, женщина начинала петь и плясать так радостно, так легко, так искренне, что даже люди с недобрыми помыслами ее Зандельдам стороной обходили. А хорошие люди наоборот, тянулись к ней.
- А что стало с сыновьями с этой женщины? – допытывалась я у бабушки.
- Они выросли, стали большими, сильными и очень добрыми мужчинами. Тоже любили петь и плясать. И даже когда их мама умерла, они приходили на ее могилу и пели там ее песенку про Зандельдам. А потом у них родились дети. И у этих детей тоже родились дети. И все они пели эту песенку. И до наших дней так было. Как почувствуют потомки этой женщины тоску или тревогу, беса поблизости, сразу же начинают петь и плясать. А одна из прапрапраправнучек этой женщины сочинила новую песенку.
- Спой мне ее, бабуличка! – просила я.
- Завтра, если Бог даст, жива буду, спою, - пообещала бабуля.
Всю ночь я глаз не сомкнула, ожидая новую песенку, и на следующий день, когда мама ушла на работу, а мы с бабушкой, как всегда, остались одни, залезла к ней под одеяло: «Бабуличка, просыпайся!»
Помню, стояла промозглая, наполненная мокрыми, пронизывающими до костей ветрами осень. В комнате было сумеречно, холодно. Худые, испещрённые морщинами руки бабушки лежали на одеяле недвижимы, и только ступни ног под одеялом подрагивали, потому что – я была в этом уверена – бабуля танцевала, даже больная, даже умирающая. Она тяжело дышала и не открывала глаза. Мама наказала мне не тревожить ее, но я так хотела услышать песенку прапрапра… - не помню, сколько «пра» - правнучки веселой женщины из Зандельдама!
- Бабуличка, ты ведь мне обещала, - ныла я, - Не спи! Слышишь, бабуличка?
Никогда не забуду, как бабушка открыла глаза, и мне показалось, что они стали какого-то необычного цвета, точно прозрачные у нее были зрачки. И смотрела она точно куда-то далеко-далеко. В далекое прошлое? Или в далекое будущее? И голос у нее стал такой тихий, что, пытаясь, расслышать слова, я прильнула своим лицом к ее сухому прохладному лицу. Почти беззвучно и как-то плавно бабуля запела:
Пусть бедная, но смелая,
Ты смейся, пой, пляши.
Главное, что делаешь
Ты это от души.
Бес того чурается,
Что делаешь с душой.
Так танцуй, красавица,
И душевно пой!
Бес боится музыки –
Широты души.
Люсенька-малюсенька,
Смейся, пой, пляши.
Детская память очень цепкая. С первого раза я запомнила эту последнюю бабушкину песенку и уже сама пела ее до вечера, потому что мне особенно понравилось в ней обращение ко мне, бабушка всегда звала меня «Люсенька-малюсенька». И когда мама вернулась с работы, я кружилась рядом с бабушкиной постелью, распевая про себя – «красавицу», выполняя бабушкины наказы. Мне было весело, а мама заплакала, потому что бабушка умерла.
«Легко ушла, во сне» - говорили наши соседи, когда хоронили ее на кладбище за городом в скользкой холодной земле, и удивлялись, что я не плакала, а пела тихонько. Я не верила, что бабушка ушла. Она, ее песенки, ее танцы, ее прибаутки, ее присказки, ее всегда радостное настроение и желание всех развеселить сопровождало меня везде и всегда. И всегда, всю свою жизнь, когда мне было нелегко, когда подступала тоска, разочарование, я пела про Зандельдам, постепенно добавляя к бабушкиным строчкам и свои. Сама сочиняла продолжения песенки, вот и сопровождал меня Зандельдам уже и с моими детьми по морям, городам, по горам. И на встречу к любым чудесам мы шли с песенкой про Зандельдам. И «малюсеньками» становились уже мои сыновья. Нам много пришлось постранствовать по свету. А на старости лет я поселилась в Казани.
Сейчас мне под девяносто. Глядя в зеркало и напевая «Зандельдам-зандельдам, я не верю зеркалам», вижу в своем отражении черты моей бабушки. Как будто мы с ней только что простились. Что было вчера, забыла, а детство свое вспоминаю, словно оно и не заканчивалось. Внуки мои далеко живут, в другом городе. Звонят редко, потому что много учатся, трудятся, не до моей болтовни им. Боюсь, уйду на покой, а они так и не узнают нашу семейную легенду про Зандельдам, про изгнание бесов под веселые песенки и танцы. И написала я, «приплясывая», и для своих потомков и для других добрых людей эту историю про Зандельдам. Она похожа на сказку. Но ведь все добрые воспоминания похожи на сказки! А все добрые и веселые бабушки похожи на сказочниц. И еще немножко на бесогонительниц.