Тамара Петровна, женщина шестидесяти двух лет, с пышной копной седых, стриженных под каре волос и неизменной папироской в длинном мундштуке, сидела на своей крохотной лоджии и перебирала в уме все события последних полутора лет. Лоджия была застеклена, заставлена банками с соленьями.
Началось все не вчера и даже не позавчера, а в апреле прошлого года, когда город только начал покрываться зеленью, а на дачном участке в поселке «Маяк» еще лежал снег с подмерзшей коркой. Тамара тогда сама, собственноручно, добавила себе проблем, позвонив сыну Григорию.
— Слушай сюда, Гриш, — сказала она в трубку, помешивая ложкой сахар в крепком чае, — я в этом году решила капитально засесть на даче. С апреля по октябрь, безвылазно. Хочу огород засадить, парники починить, клубнику рассадить по-человечески. А раз я там буду, забираю Егорку на все лето. Хватит ему в квартире сидеть да в садике болеть. Пусть лучше босиком по траве бегает, иммунитет вырабатывает. Я серьезно.
Григорий тогда хмыкнул, пробурчал что-то одобрительное и передал трубку своей жене Виолетте. И вот тут-то грянул первый звонок. Вернее, даже не звонок, а целый похоронный марш по всем планам Тамары.
— Вы это серьезно сейчас сказали, Тамара Петровна? — голос Виолетты звучал так, будто свекровь предложила отправить ребенка не на дачу, а в исправительную колонию. — Чтобы я своего сына отправила в этот ваш сарай на курьих ножках? Я там была, я помню. Удобства, прости господи, в будке на улице, вода ледяная из колонки, и мыться вы ему предлагаете в тазике из кастрюльки? Вы в своем уме? Там же антисанитария! Клещи, энцефалит! Я вообще удивляюсь, как вы сами там выживаете с вашим давлением!
Тамара от такого напора даже мундштук прикусила.
— Виолетточка, свет мой, ты чего кипятишься? Какой энцефалит? У нас санстанция каждую весну обработку делает, чище, чем в вашем дворе, где собаки гадят. И туалет у меня не «будка», а добротный, деревом обшитый, с выгребной ямой по всем правилам. А насчет мытья, так лето на дворе, жара. Я ему воды в баке на солнце грею, вечером обливайся, не хочу. Что за нежности дворянские?
— Нет, нет и еще раз нет! — отрезала Виолетта. — Да о нас в опеку сообщат, если узнают, что ребенка в спартанские условия отправили. У него режим, развивающие занятия, английский по зуму. А вы что? Будете его учить червей на грядках копать? Чтобы меня потом лишили родительских прав за то, что я дитя в девятнадцатый век отправила?
— Господи, Виола, ну кто узнает-то? — попыталась сгладить углы Тамара.
— Я сама знаю и этого достаточно. В общем, ноги моего мальчика на вашей даче не будет. Даже не уговаривайте. Все, Гриша, скажи своей матери, что вопрос закрыт.
И бросила трубку. Григорий потом перезвонил, мямлил что-то про жену, про ее нервы, про то, что «мам, она просто волнуется». Тамара обиду проглотила, как горькую таблетку без воды. Она собрала вещи и укатила на дачу одна, твердо решив для себя, что точка поставлена.
Лето прошло в трудах и одиночестве. Клубника действительно уродилась на славу — крупная, сахарная, хоть на выставку вези. Тамара варила варенье, раскладывала ягоду по лоточкам, часть заморозила, часть пустила на наливку. И все это время телефон в ее кармане взрывался звонками от Виолетты, которая, очевидно, окончательно потеряла берега.
— Тамара Петровна, ну вы даете! Мне Гриша сказал, клубники у вас, как грязи. А внуку родному ни одной ягодки не привезли! Вот это бабушка! — кричала она в трубку, и Тамара явственно слышала, как на заднем плане Григорий пытается утихомирить жену.
— Я эту клубнику как повезу? Она же в сок превратится на жаре, бульон клубничный будет. Приезжайте и нарвете ведро. Или Егорку привозите, хоть на недельку.
— Ага, сейчас, размечтались. Чтобы я ребенка туда потащила? Никаких свежих ягод, значит, да? Все себе, да? Вот она, истинная бабушкина любовь, — шипела невестка, нагнетая градус абсурда.
— Ты же сама его не пускаешь! — взорвалась Тамара. — Ты же орала, что у меня тут филиал Освенцима, а теперь я виновата, что клубника портится? Слушай, Виола, у меня и тут дел полно, некогда мне твои истерики выслушивать!
И звонки от Виолетты просто перестали поступать. Точнее, Тамара сама перестала на них отвечать, занеся контакт «Виолетта» в черный список, чтобы не испытывать судьбу. Но невестка, баба ушлая и мстительная, ответила симметрично. Теперь, когда Тамара набирала на мобильный сына, чтобы поговорить с Егором, Виолетта сбрасывала звонок. А если и случалось чудо, и отвечал сам мальчик, на заднем плане тут же раздавался истошный крик: «Егор! Положи трубку, кому сказала! Ты уроки не доделал!»
Оставался только Гриша, который служил буфером и переводчиком с женского на общечеловеческий. Но Григорий работал дальнобойщиком, часто был в рейсах, и связь с ним была рваной, как старый тюль. Тамара Петровна мучилась, скучала по голосу внука, но гордость не позволяла ей сделать первый шаг к миру с такой снохой.
Осенью и зимой стало совсем тоскливо. Тамара Петровна вернулась в город, но встреч с внуком не искала, понимая, что без скандала не обойдется. Она занялась здоровьем. В конце января у нее случился микроинсульт, к счастью, на ногах и без фатальных последствий, но врачи в больнице, куда ее уложили на десять дней, были категоричны. Женщина-кардиолог с фамилией Гольдберг на бейджике, выписывая Тамару Петровну, чеканила каждое слово:
— Дорогая моя, никакой жары этим летом. Никаких грядок в позе «зю», никаких перепадов давления. Перегрев на солнце для вас сейчас гарантированный повтор. Причем с такими последствиями, что можете и не встать. Живите спокойно, гуляйте по вечерам в тени, пейте лекарства и забудьте про дачу как минимум на один сезон.
— Совсем забыть, доктор? — растерялась Тамара Петровна. — А дом там? Там же все протечет, мыши сожрут.
— Сдайте вы эту дачу, — равнодушно посоветовала врач, протягивая рецепт. — Наймите людей, пусть следят. Вам жизнь дороже, или эти шесть соток?
Мысль эта засела в голове Тамары гвоздем. Подумав пару недель, она действительно позвонила своей бывшей коллеге Раисе, у которой была большая шумная семья с кучей детей и внуков.
— Райка, давай так, — сказала Тамара Петровна в трубку. — Ты свою ораву вывези на лето из города. Деньги мне не особо нужны, но за коммуналку заплатите, за свет, ну и мне на таблетки чутка добавите. Главное, чтобы дом жилой был. Я туда соваться не могу, мне врачи запретили на солнце жариться.
Раиса, уставшая в тесной квартире, радостно согласилась. Они ударили по рукам, и Тамара отдала ключи еще в мае, с легким сердцем наблюдая, как чужая машина, груженная детскими велосипедами и надувными матрасами, выруливает в сторону «Маяка».
Когда воздух в городе уже прогрелся, а Тамара привыкала к новому режиму — сон до обеда, сериалы, неспешные прогулки по скверу с восьми до девяти вечера и постоянный контроль давления, — раздался тот самый звонок.
Телефон завибрировал на журнальном столике. Это была Виолетта. Старая привычка иногда разблокировать номер сыграла с Тамарой Петровной злую шутку, и она машинально, еще не до конца проснувшись после дневного забытья, сдвинула зеленую трубку.
— Алло, — голос у Тамары был хриплый.
— Добрый день, Тамара Петровна! — голос Виолетты был подозрительно бодрым и сладким. — Ну что, принимайте гостей! Мы все решили. Послезавтра мы с Гришей будем у вас. Готовьте комнату для Егорушки.
Тамара села на кровати, свесив босые ноги на теплый ламинат. Сон слетел мгновенно, уступив место недоумению.
— Виолетта, ты о чем вообще? Какие гости? На улице жара под сорок, а я после операции. Я тебе разве не говорила?
— Ах, бросьте вы эти свои болячки! — беззаботно рассмеялась Виолетта. — Вы же сами прошлым летом нам все уши прожужжали: «Привезите, привезите Егорку на все лето!». Он уже настроился! Мы ему кроссовки новые для прогулок купили. Ребенок спит и видит, как к бабушке поедет. Мы с Гришей как раз тур в Египет взяли, горящий, нам без вариантов надо.
У Тамары перехватило дыхание. Она прекрасно помнила, что предлагала прошлым летом и какой ответ получила.
— Погоди-погоди, Виола. Ты давай не путай. Я предлагала на ДАЧУ его отвезти. В прошлом году. Ты тогда меня чуть с грязью не смешала, сказала, что там условия как в концлагере, и ноги твоего сына на моей даче не будет. А теперь что?
— А что изменилось-то? — искренне изумилась Виолетта, пропуская мимо ушей все сказанное. — В городе посидите. У вас квартира большая, трехкомнатная. Ему тут у вас хорошо будет.
— Ты издеваешься? — Тамара стала закипать. — Дачи у меня теперь нет, потому что я ее сдала! Я это еще месяц назад говорила Грише. Я после инсульта, мне вообще нельзя перенапрягаться, тем более с восьмилетним егозой в сорокаградусную духоту. Он что тут делать будет?
— Ну, знаете ли! — голос Виолетты мгновенно из сладкого стал визгливым. — Вы сначала предлагаете, обещаете ребенку золотые горы, клубнику эту свою чертову, рыбалку, лес! Он полгода ждал! А теперь, когда у нас путевки уже куплены и невозвратные, вы даете задний ход? Да вы хоть понимаете, что вы его сейчас просто предаете?!
— Стоп! — рявкнула Тамара. — Я не даю задний ход. Я тебе еще в прошлом году все сказала. Ты сама меня послала с этими предложениями! Теперь моя очередь говорить «нет». Я не готова гробить свое здоровье ради того, чтобы ты загорала на пляже. Я не могу сейчас сидеть с ребенком. Мне бывает так плохо, что я весь день лежу пластом и даже до туалета дойти не могу. А кто его кормить будет, а? Кто гулять с ним в пекло пойдет?
— Ах, у вас теперь давление! А о моем давлении вы подумали? — заорала Виолетта. — Я пашу как лошадь, мне нужен отдых! Мы с Гришей пять лет нигде не были! Вы эгоистка, вот вы кто!
— Дрянь ты, а не невестка, — сказала Тамара. — Я Григория рожала, чтобы в старости стакан воды подал, а ты из него веревки вьешь. Твой муж дальнобойщик, он по двенадцать часов за баранкой, а ты в Египет собралась на эти деньги? И ты смеешь меня эгоисткой называть, когда я тебе в прошлом году умоляла ребенка в здоровые условия вывезти?
— Не смейте трогать моего мужа! И наши траты вас не касаются! — взвизгнула Виолетта. — В общем так! Завтра в шесть вечера мы будем. Егор едет с нами.
И бросила трубку. Тамара сидела в тишине, и только сердце колотилось в груди гулкими ударами. Она нащупала на тумбочке тонометр, с третьей попытки нацепила манжету на руку. Прибор запищал и выдал цифры, от которых ей снова поплохело. «Вот так и помру, — подумала она с горькой усмешкой, — прямо во время телефонного разговора с этой фурией».
К вечеру, когда жара немного спала, позвонил Григорий. Голос у сына был недовольный.
— Мам, ну ты чего там с Виолой опять не поделили? Она вон в спальне рыдает, говорит, ты Егорку знать не хочешь.
— Гриша, включи мозги! — Тамара не стала церемониться. — Ты вообще в курсе, что твоя жена меня обзывала? Ты слушаешь, что она несет, или у тебя мозги от жары сварились? Я сама ее в том году просила: привези Егорку на дачу. Она же мне плешь проела, что я людоедка и у меня сортир на улице. Теперь дача сдана, врачи мне запретили вообще из дома выходить в солнцепек. И куда я, спрашивается, должна деть внука? Посадить его на цепь и заставить смотреть, как я капсулы глотаю?
— Мам, ну она говорит, что ты хотела внука забрать. Что ты обещала, а теперь дала заднюю.
— Я хотела забрать его на ДАЧУ, Гриша! — вдалбливала Тамара. — На свежем воздухе, где он бегал по участку, а я бы сидела в холодке и следила. Мне так врач разрешал: сидеть и лежать. А теперь твоя жена хочет спихнуть его мне в каменный мешок, чтобы я его тут развлекала. Это разные вещи. Ты это понимаешь или нет? Поезжай с ней в этот Египет, а Егорку отправьте в лагерь! У вас денег куры не клюют, раз вы путевки покупаете, не спросив меня!
— Да какие деньги, мам? Она кредит на эту путевку оформила на меня. Я теперь как проклятый вкалываю... — сорвалось у Григория с языка прежде, чем он успел прикусить его.
— Господи Боже ты мой! — ахнула Тамара. — Ты еще и в долгах из-за этой дуры! Короче, сынок. Ты мужик или тряпка? Останови это безумие. Я инвалид на данный момент. Я люблю Егорку, но ты хочешь, чтобы бабушка прямо при нем коньки отбросила от скачка давления? Я тебе клянусь, я сейчас не справлюсь. У меня день через день слабость такая, что я ни ложку, ни кружку удержать не могу. А если меня на «Скорой» увезут, куда ребенок денется, пока вы загораете, а?
На том конце провода повисла долгая пауза. Тамара Петровна слышала только тяжелое дыхание сына.
— Я понял, мам. Извини. Извини нас. Я поговорю с ней.
— Не просто поговори, Гриша, — Тамара сменила гнев на настойчивость. — Поставь ее на место. Что ж это за баба такая, которая ни меня не слышит, ни тебя, ни врачей? Ей отдых, а на всех остальных плевать? Пусть Егор позвонит мне по видео, я ему лично все объясню, что бабушка больна и очень его ждет осенью, когда спадет жара. Скажи, что я ему в подарок денег отложила на новый планшет, сама хотела вручить, но раз так вышло, передам через тебя. Только отстаньте от меня! Не привозите его. Я не открою дверь. Потому что это уже не любовь, а членовредительство с вашей стороны!
Григорий шумно выдохнул в трубку.
— Хорошо, мам. Прости дурака. И ее прости, она просто загонялась с этими планами. Егорку в лагерь не возьмут уже, набор закрыт. Я попрошу тещу, пусть поживет у нас... Ох, и влетит же мне.
— А ты не бойся, — отрезала Тамара Петровна. — Ты хозяин в доме или так? Потом расскажешь, что к чему. Все, давай, а то у меня батарея садится, и сердце, кажется, тоже. Целую.
Она положила трубку. На душе было гадко. Все вывернулось наизнанку. Она действительно хотела быть с внуком, хотела заботиться о нем, но не в ущерб своей жизни. Виолетта, эта хитрая лиса, умудрилась так перекрутить историю, что Тамара почувствовала себя предательницей, хотя логика и здравый смысл были целиком на ее стороне.
На следующий день телефон разразился чередой сообщений. Виолетта, видимо, поняв, что ее шантаж не прокатил, строчила смс-ки, полные яда.
«Вы разрушили семью. Вы сломали психику ребенку».
«Зачем вы вообще рожали, если не умеете любить?»
«Теперь не едем в отпуск из-за вас. Мы потеряли деньги».
«Когда помрете, даже не думайте, что Егор придет на могилку».
Тамара Петровна читала это с каменным лицом. Потом открыла чат с сыном и сделала скриншоты, отправив их Григорию с одной лишь подписью: «Полюбуйся на мать своего ребенка. Жду извинений или забываю ваш адрес навсегда. Это уже не хамство, это диагноз».
Через час пришло сообщение от Виолетты: «Простите, я была на эмоциях». Сухо и явно под диктовку мужа. Тамара не ответила. Ей не нужны были фальшивые извинения, вырванные клещами.
Прошло три дня. Вечером, когда Тамара, сидя в своем кресле, вязала крючком очередную бесконечную салфетку, в дверь позвонили. Она вздрогнула, но, посмотрев в глазок, увидела Гришу. Одного. С огромным пакетом и маленьким свертком в руках.
Она открыла дверь, и Григорий шагнул в прихожую, сразу заполнив собой все пространство.
— Мам, привет. Я на секунду. Виола внизу в машине сидит, подниматься не стала.
— Правильно сделала, — сухо сказала Тамара. — А то у меня бы снова сердце прихватило. Проходи уж.
— Не буду, мам. Я просто заехал отдать вот это, — он протянул ей сверток. — Это от Егорки. Он просил передать бабушке. И еще просил сказать, чтобы ты не болела и что он к тебе на Новый год приедет на каникулы. Кататься на горках в парке.
Тамара развернула бумагу. Внутри лежала корявая рамка для фото, сделанная из палочек от мороженого и желудей, а в рамочке — совместное старое фото, где Тамара Петровна и Егор, оба чумазые, сидят на крыльце дачи и едят по куску арбуза.
— Господи, — прошептала она. — Золото мое, а не ребенок... Передай ему, что бабушка его ждет. На Новый год обязательно. И в цирк сходим, и на елку. Надеюсь, я нормально себя буду чувствовать. Планшет я ему куплю.
Григорий кивнул. Он выглядел измученным, но в глазах читалась решимость, которой Тамара Петровна не видела в нем давно.
— Мам, я все уладил. Мы никуда не летим. Путевки сгорели, деньги отдавать банку буду еще года два, но это того стоило. Я сказал Виоле: еще одна такая выходка в твою сторону, и я подаю на развод. Надоело. Ты моя мать, и я не дам тебя в обиду. Мы с Егоркой съездим на турбазу, где домики с удобствами, как она любит.
Тамара посмотрела на сына долгим взглядом. Она увидела перед собой не мальчика, задавленного авторитарной женой, а взрослого мужчину, который наконец принял правильное решение.
— Правильно, сынок, — сказала она, кладя руку ему на плечо. — А Египет этот никуда не денется. Заработаешь еще. Главное семья, чтобы без нервов и истерик. Иди, а то она там в машине, наверное, уже дымится от злости.
Гриша на прощание крепко обнял мать и ушел. Тамара закрыла дверь и прижала к груди корявую фоторамку с желудями. Она выиграла эту битву. Не криком, а твердостью и разумным отказом идти на поводу у эгоизма невестки. И от осознания, что сын встал на ее сторону, в груди разливалось чувство покоя.