В четыре утра в избе на краю Ладвозера зажглась керосиновая лампа. Семён Петрович Корнев, шестьдесят восемь лет, поднялся с панцирной кровати, не потревожив сна жены за тонкой стеной. Будильник он не заводил уже сорок лет. Внутренние часы у него «работали» ещё с сорок второго, с разведшколы под Москвой, куда он попал уже взрослым, двадцативосьмилетним мужиком, и откуда война выпустила его в сорок шестом таким, что родная мать первые сутки боялась с ним заговорить.
Он умылся из эмалированного таза, провёл по щекам опасной бритвой на ощупь, без зеркала. На фронте зеркала не было, лицо училось знать само себя. Натянул ватные брюки, штопаный ватник, кирзачи, фуражку с потрескавшимся козырьком. На комоде под чистой тряпицей лежало то, чего он не доставал тридцать лет. Медаль «За отвагу». Три красные нашивки за тяжёлые ранения. Фотография группы из семи человек, из которых до Берлина дошли двое. Он не посмотрел туда. Тряпица для него была частью мебели, как печная заслонка.
В сенях на старой керосинке грелась жестяная фляжка. Зинаида Андреевна каждое утро готовила ему сладкую воду с глюкозой. От сердца. Он положил фляжку во внутренний карман ватника. В пять часов он был уже в гараже леспромхоза. Старенький «Лаз» цвета жёлтой охры с надписью «Дети» на лобовом стекле. Семён Петрович открыл капот, проверил масло, долил воды в радиатор, обошёл машину по кругу, постучал ботинком по каждому колесу. Это он делал каждое утро двадцать два года.
– Дед Семён, опять первый! – крикнул из угла здания молодой механик Володька. – Когда уж на пенсию?
– Когда движок откажет! – не оборачиваясь, ответил Семён Петрович.
В Ладвозере его знали все. Тихий дед, молчаливый. Не пьёт, не курит. С Зинаидой Андреевной живёт мирно, детей нет. Единственного сына унесло Ладвозеро в шестьдесят первом, четырнадцати лет. С тех пор Семён Петрович возит чужих детей. О его прошлом в посёлке не знал никто. Знали только, что воевал, как все его возраста. Где именно? Кем именно? За что получил медаль? И почему каждое девятое мая уходил за сарай на полчаса один? Об этом не спрашивали. Зинаида Андреевна тоже не спрашивала. За сорок один год она научилась понимать разницу между тайной и раной.
В 6:20 на школьный двор поселковой восьмилетки потянулись дети. Двадцать ребят. Районный тур олимпиады по математике в районном центре. Он встречал их у двери автобуса, каждого в лицо.
– Здравствуй, дед Семён!
– Здравствуй, Катюша!
Шапку поглубже. Сыро. Катя Воронина, одиннадцать лет, с третьей парты. Тихая, в маленьких круглых очках. Молчаливая девочка, которая замечает всё, что не замечают другие.
– Здравствуйте, Семён Петрович!
– Здорово, Виктор! Портфель на полку, не на пол!
Витька Лазарев, четырнадцать. Длинный, нескладный, в очках, сын покойного фронтовика-артиллериста. На запястье — отцовские часы. Единственная память.
– Дед Семён, я последний?
– Последним будет Серёга. Серёга у нас всегда последний.
Серёжа Кирьянов, восемь лет, самый младший. С красным носом-пуговкой крепко держится за рукав старшей сестры. Боится темноты, грозы и громких звуков. Лидия Сергеевна посадила его на третий ряд у окна, чтобы тот смотрел на ёлки и успокаивался. Учительница вошла последней, Лидия Сергеевна Морозова, двадцать три года, по распределению из Петрозаводска. Тонкая, в синем пальто, серьёзная. Дети её любили.
– Семён Петрович, готовы?
– Готов.
Двери шепнули. Автобус выкатился со двора, повернул на единственную асфальтированную улицу и через пять минут вышел на лесную дорогу, узкую, разбитую лесовозами, с колеями, налитыми мутной водой. До районного центра два часа. Сегодня, по дождю, два с половиной.
В салоне дети сначала шумели. Старшие повторяли задачи. Девочки на задних сиденьях шептались. Витька открыл толстую книгу в потрёпанном переплёте. Катя смотрела в окно. Серёжа давил пальцем запотевшее стекло и рисовал кружочки. Семён Петрович вёл ровно. Левая рука на руле, правая на рычаге. Глаза смотрели вперёд. Но не только вперёд. Боковым зрением охватывал обочину, зеркала, верхушки ёлок. Старая привычка. Когда-то она спасала ему жизнь по три раза в неделю.
В половине девятого они проехали поворот на заброшенный лесопункт «Восьмой километр». Дальше — сорок километров сплошного ельника. Без жилья, без встречного движения, без связи. На сорок третьем километре он увидел впереди фигуру. Человек стоял посреди дороги. В тёмной телогрейке, без шапки. Махал руками. Что-то кричал. Слов из-за двигателя было не разобрать. Семён Петрович сбросил газ. Лидия Сергеевна обернулась.
– Что-то случилось?
– Кто-то на дороге. Авария? Может.
Он сбавил до двадцати. Глаза скользнули по обочине и зацепились. Слева, в трёх метрах за мокрым кустом ольхи, неподвижно стояла вторая фигура. Не показывалась полностью. Только тёмная тень и из-за плеча — кончик длинного, обрез или короткий ствол. С такого расстояния не разобрать. Сердце у Семёна Петровича не дрогнуло, дыхание не сбилось. Старое тело, шестьдесят восемь лет, два осколка в правом плече, пробитое под Курском бедро, отозвалось так, как его учили в сорок втором. Тише, ровнее, экономнее.
– Лидия Сергеевна, – сказал он негромко, не отрывая взгляда от дороги, – слушайте очень внимательно, не оборачивайтесь к детям, не повышайте голос, сделайте вид, что вы со мной обсуждаете расписание.
Учительница замерла. Она была умная девочка, открыла журнал, взяла ручку, сделала вид.
– Что случилось?
– На дороге засада. Человек слева у куста с оружием.
Она побелела, но не вскрикнула, не повернулась.
– Что делать?
– Пока ничего. Я остановлюсь. Они подойдут. Ваша задача одна — дети. Когда я подам знак, передадите по рядам: всем сползти на пол между сиденьями. Тихо. Скажите им, что это игра. Кто тише всех — пятёрка по математике. Поняли?
– Семён Петрович, вы кто?
Он на полсекунды посмотрел на неё, и в глазах старого деда мелькнуло что-то, от чего у Лидии Сергеевны в животе стало холодно.
– Сейчас я водитель. Делайте, что я скажу.
Автобус остановился в десяти метрах от человека на дороге. Дождь шёл ровно. На запотевшем заднем стекле Серёжа Кирьянов, восьми лет, продолжал рисовать пальцем кружочки. Он ещё не понимал, что эти кружочки — последнее, что он успел нарисовать как ребёнок. Через минуту в автобус вошли трое.
***
Худой подбежал первым, постучал ладонью в стекло водительской двери. Семён Петрович открыл. На ладонь, не больше.
– Чего тебе, мил человек? Дед, выручай, товарищу плохо, сердце, до посёлка довести.
Семён Петрович смотрел и считывал. Лет тридцать пять, жилистый, кисти в синих наколках, лагерных, не уличных. Зрачки слишком узкие для пасмурного утра, под чем-то. На рукаве телогрейки застарелое пятно. Ни масло, ни мазут. Кровь, две недели как засохшая. У куста с обрезом стоял теперь второй, открыто. Понял, что прятаться больше незачем. Из ельника справа вышел третий, тяжёлый, рябой, с двустволкой-курковкой на плече. Курковка была явно не его, из чьей-то ограбленной избы. Двое с огнестрельным, один главный.
За полторы секунды Семён Петрович сложил у себя в голове всё. Беглые. Из этапа. На той неделе шёл этап в сторону Костомукши. Об этом в посёлке говорили. Сбежали. Идут к финской границе. Кто-то у них есть из местных? Иначе откуда знают, по какой дороге пойдёт автобус и во сколько. Им нужен транспорт. И заложники. Двадцать детей и учительница. Идеальный груз.
– Так что, дед? – повторил Худой. – Пустишь?
– Где мужик-то?
– Ту-то, в лесу. Дойти не может.
– Так зови. Затащим.
Худой облизнул губы. Глаза мелькнули в сторону того, что у куста. Семён Петрович этот взгляд поймал. Тот, что у куста, выступил на дорогу. Поднял обрез. Тот, что справа, скинул двустволку с плеча и направил на лобовое стекло.
– Дед, открывай двери. Всё. Дёрнешься — детей положим первыми. Понял?
Семён Петрович медленно поднял ладони с руля.
– Понял. Не нервничай.
Шепнули двери. Худой влетел через переднюю. Боря, крупный рябой, следом. Косой — у задней двери, перекрывая выход. В салоне кто-то заплакал. Витька Лазарев сжал книгу в кулаке так, что хрустнул переплёт. Катя Воронина схватила за руку соседку. Серёжа Кирьянов открыл рот. Серёжа Кирьянов набрал восьмилетнюю грудь воздуха, чтобы заорать. И в эту секунду Катя Воронина, тихая девочка в круглых очках, повернулась к нему, посмотрела ему в глаза очень близко и шёпотом, который услышал только он, сказала:
– Серёжа, если закричишь, Светку убьют.
Светка была старшая сестра Серёжи, сидела через сиденье. Серёжа закрыл рот и больше за весь рейс не открыл. Худой обвёл салон взглядом. Дети, учительница, дед. Усмехнулся. Кривой нервной усмешкой человека, у которого внутри всё дрожит, но снаружи он держит.
– Повезло, мужики, полный комплект.
– Дай я её, – буркнул Боря, кивнув на Лидию Сергеевну.
– Заткнись, дело сначала.
Худой повернулся к Семёну Петровичу.
– Слушай сюда, дед. Меня зовут Фёдор. Это Боря, это Косой. Слушай задание. Сейчас разворачиваешься и едешь, куда я скажу. Не туда, куда тебе нужно, а куда я скажу.
– Понял.
– Дёрнешься? Посигналишь? Выпрыгнешь? Косой сзади начинает с детей. С последнего ряда. По одному. Понял?
– Понял.
– Если милицию увидим, то же самое. Любая остановка — то же самое. Ты водитель, крути баранку.
– Учительница?
Он повернулся к Лидии Сергеевне.
– Сядешь рядом с дедом, чтобы он чувствовал.
– Поняла, – тихо ответила она.
Фёдор сел сразу за спиной Семёна Петровича. Прислонил обрез к колену. Дуло смотрело в затылок. Боря с двустволкой прошёл до середины салона, встал в проходе. Курки взведены. Косой остался у задней двери.
– Куда едем? – спросил Семён Петрович.
– Развилка на двадцать пятом. Старая дорога на Белый кордон. По ней до Белого озера. Дальше скажу. Старая просека, через болото. До финской границы двадцать с чем-то километров напрямую.
Семён Петрович медленно кивнул и тронул автобус. Развернулся в три приёма, не торопясь. Боря держал двустволку наперевес. Стволы мотались туда-сюда между рядами, по детям. На каждом качке колёс дула проходили мимо чьей-нибудь головы. Семён Петрович понимал: если Боря споткнётся, если Боря чихнёт, если Боря дёрнется, два заряда картечи уйдут в детей. Боря должен был сесть.
– Лидия Сергеевна, – сказал Семён Петрович громко, ровно, как говорят на уроке, – передайте, пожалуйста, ребятам, чтобы они сели поглубже. На полу теплее. Дорога будет тяжёлая, я буду вести очень медленно. Пусть устроятся между сиденьями. Кто хочет, пусть подремлет. Иначе их на ухабах будет кидать, лбы расшибут.
Фёдор за его спиной фыркнул.
– Что ты их там укладываешь, дед?
– Дорога, Федя, разбитая. Их сейчас на сиденьях кидать начнёт. А ты не хочешь, чтобы они орали. Я тоже не хочу. Они тише будут на полу.
Фёдор подумал. Десять секунд. Семён Петрович этих десяти секунд боялся больше, чем дуло в затылке. Если Фёдор сейчас скажет «нет», план кончится, не начавшись.
– А, валяй, лишь бы тихо.
Лидия Сергеевна поднялась, прошла по салону. Лицо белое, голос ровный.
– Ребята, сейчас игра. Прячемся между сиденьями. Кто тише всех просидит, тому пять с плюсом по математике до конца четверти. Договорились? Витя, помоги младшим. Серёжа, ты идёшь со Светкой. Катя, посмотри за вторым рядом.
Витька Лазарев посмотрел на учительницу и понял, что игра — не игра. Кивнул серьёзно, как взрослый.
– Понял, Лидия Сергеевна.
Через две минуты двадцать детей сидели и лежали на полу между сиденьями. С прохода они не были видны, спинки закрывали их сверху. Боря в проходе нахмурился.
– Чего они там попрятались?
– Спать улеглись, – равнодушно ответил Семён Петрович. – Утро раннее. Не мешай.
Боря пожал плечами и сел на свободное сиденье в середине. Двустволку положил на колени. Стволы — в потолок. Это было то, что нужно. Семён Петрович вёл. Двадцать пять километров в час. Машину трясло. Лидия Сергеевна сидела рядом, вцепившись в поручень так, что побелели костяшки.
– Семён Петрович, – еле слышно прошептала она, наклонившись к рычагу, делая вид, что поправляет сапог, – что вы задумали?
Он смотрел вперёд.
– Лидия Сергеевна, вам сколько лет?
– Двадцать три.
– А мне шестьдесят восемь. Из них четыре года, с сорок второго по сорок шестой, я провёл в одном месте, где, если человек думал о смерти, он умирал в тот же день. Не думайте сейчас, думайте о детях. Я веду автобус не туда, куда они хотят. Я веду его туда, где у меня будет преимущество. Поможете?
– Помогу.
– Когда я скажу «пора», упадёте на пол под приборной панелью, голову руками. Не раньше, не позже. Поняла?
– Поняла.
– И ещё. Что бы ни случилось, детей в автобусе не оставлять. Сразу выводите. На опушку. Метров на пятьдесят. Сесть. Пересчитать.
Автобус подъехал к развилке на двадцать пятом километре. Старая просека уходила влево. Семён Петрович включил поворотник. По привычке. И повернул. Не туда, куда сказал Фёдор. Он повернул направо.
***
Фёдор не сразу заметил. Лесные дороги в Карелии все одинаковые, узкие, разбитые, в ельнике. Он сидел сзади, обрез у колена, смотрел в окно, считал в уме километры до границы. Боря дремал на середине салона, голова уронена. Косой курил в открытую форточку задней двери, пуская дым на улицу. Прошло восемь минут.
– Дед.
– Да.
– Куда едем?
– К Белому, как сказал.
– Что-то не похоже. Эта дорога идёт вверх, к Белому надо вниз, через болото.
Семён Петрович чуть пожал плечами, не оборачиваясь.
– Старую просеку три года как закрыли. Мост через Кевручей весной снесло. Если поедем туда, застрянем через десять километров. Тогда совсем никуда не уедем. Я тебя везу в обход. Через нижний склад леспромхоза. Там лесовозный проезд. Выйдем на Белое с другой стороны. Дольше на полчаса, но проедем.
Семён Петрович знал, что Фёдор сейчас думает. Беглый. Пять лет в зоне. Не местный. Дороги не знает. Карта, если есть, то старая, общая. Сейчас он считает. Дед может врать. Но если врёт, везёт в пост ГАИ или в милицию. А нижний склад леспромхоза вполне может быть правдой. Лесовозный проезд. Рабочие в эти часы только грузятся. Никакой милиции. Глухое место. Дед говорит ровно. Не нервничает. Если бы врал, нервничал бы.
– Ладно, – буркнул Фёдор. – Только смотри, дед. Выйдешь на пост, на встречку, на засаду — Косой кладёт младших первыми, понял?
– Понял.
Он действительно понял. И именно туда, куда вёз, туда и хотел везти. На самом деле никакого нижнего склада в эту сторону не было. Дорога, на которую он свернул, вела к старому каменному карьеру леспромхоза, закрытому в семьдесят шестом, полузатопленному, с крутыми бортами и ржавым островом сломанного экскаватора у подножия. Узкое, петляющее, два слепых поворота и одно очень конкретное место, которое Семён Петрович помнил очень хорошо.
Через пять километров, перед последним спуском к карьеру, дорога делала крутой левый поворот. Сразу за поворотом на обочине стоял старый сруб — заброшенная сторожка объездчика. Крыша провалилась, но толстые брёвна стояли. Перед сторожкой, в трёх метрах от дороги, в земле торчал бетонный столбик от снятого шлагбаума — тумба сантиметров шестьдесят высотой. Если водитель за полсекунды до тумбы скользнёт ниже руля и резко вывернет, машина уйдёт левым бортом в сторожку. Тумба пройдёт вскользь. Брёвна сруба погасят удар, не разнесут кабину. Но тех, кто стоит или сидит в проходе салона без поручней, швырнёт вперёд, как мешки. А дети? Дети уже на полу, между сиденьями. Сверху уже не кинет. Их зажмёт между сиденьями плотнее. Может, синяки. Может, у кого-то нос разобьётся. Но кости целы. Этого Семёну Петровичу было достаточно. Полторы секунды дезориентации. Этого ему хватит, чтобы поднять с пола обрез и переломить двустволку.
В салоне тем временем начинал рваться разговор.
– Слышь, Федя, – сказал Боря из середины. – А чё мы как-то это? Едем и едем. Может, тёлку прижмём? Молодая.
– Сиди, – сказал Фёдор.
– Чего сидеть, раз уж заложники?
– Сиди, – повторил Фёдор.
– Ну дай хоть пацана какого, чтобы дед нюхом чуял, что мы не шутим, а то едет, морду держит. Не верю я ему.
Косой у задней двери захихикал.
– Тонко, нехорошо. Зрачки у него были совсем маленькие. Под чём-то.
– Косой, какого ты ржёшь? – буркнул Фёдор.
– Дед смешной, сидит как памятник.
– Памятник, – повторил Боря. – А ну, дед, посмотри-ка сюда.
Семён Петрович в зеркало заднего вида увидел, как Боря тяжело поднимается с сиденья, перешагивает через ноги Лидии Сергеевны, проходит к третьему ряду и берёт за плечо лежащего на полу мальчика, Серёжу, восемь лет.
– Глянь, дед, какой пацанчик.
Семён Петрович в эту секунду должен был сделать одно из двух. Первое — продолжать ехать, терпеть, дотянуть до сторожки, до тумбы. Борю отвлечь словами, выгадать ещё четыре, пять, семь километров. Серёжу за это время не убьют. Поугрожают, помучают, но не убьют. Они на нём держат рычаг. Второе — ударить сейчас. На обычной прямой дороге, без тумбы, без брёвен. Не сработает. Двое с оружием. Один из них за затылком. Он выбрал первое и возненавидел себя за это секунд на пять.
– Не трогай мальчика, – сказал он громко, ровно. – Он из второго класса. Я его с первого дня в школу вожу. Если он испугается, заорёт. Если он заорёт, другие заорут. Двадцать орущих детей в автобусе на разбитой дороге — это не заложники, это кошмар. Сидите спокойно, и я довезу. Тронете ребёнка, повезу криво, случайно, понимаете?
Фёдор за его спиной хмыкнул.
– Боря, слышь, дед прав, сядь на место.
– Я хотел...
– Сядь!
Боря медленно убрал руку с плеча Серёжи. Серёжа лежал не дыша, глаза огромные, слёзы текли молча. Он выполнил то, что обещал Кате Ворониной. Не закричал. Боря потащил себя обратно. Сел. Лидия Сергеевна не повернула головы. Но Семён Петрович видел, как у неё на правой руке, лежавшей на колене, побелели и снова разжались пальцы. Через два километра Семён Петрович тихо сказал ей, не разжимая губ:
– Скоро.
– Я готова.
– Когда я скажу «пора», упадёте. Ниже руля. Голову руками. Ни позже, ни раньше. Поняла?
– Поняла.
– Ещё одно. Если после удара я не встану, не ищите меня. Сначала оружие. Что упадёт в проход, ногой под сиденье, подальше от них. Руками не хватайте, если не знаете, заряжены или нет. Поняли?
– Поняла.
– Витьке скажете то же самое. Он старший. Пусть не геройствует. Пусть только оттолкнёт оружие, если сможет. Не больше. Поняла, Семён Петрович?
– Поняла.
– И вот ещё что.
– Что?
Он секунду молчал.
– Если я не встану и Витька не справится, а такое может быть, дети с оружием — это не дети с оружием, то детей выводите всё равно. В лес. На опушку. Босиком. В пальто. Кто как. Не оборачивайся. Поняли?
– Поняла.
Фёдор снова насторожился за его спиной.
– Дед!
– Да?
– Что-то я лесовозных следов не вижу.
Семён Петрович не ответил сразу. Это было плохо. Фёдор услышал паузу.
– Дед, я сказал, следов не вижу. Где твой нижний склад?
Боря поднял голову. Косой у задней двери перестал курить. В автобусе стало так тихо, что было слышно, как вода стекает по треснувшему резиновому уплотнителю окна.
– После поворота, – сказал Семён Петрович. – Там глинистый участок, лесовозы в дождь по нему не идут, только по сухому.
– Врёшь?
– Если бы врал, я бы уже вывез тебя к посту.
Фёдор молчал, потом медленно поднялся, наклонился к водительскому креслу и упёр обрез в затылок Семёна Петровича.
– Смотри, дед, если после поворота там не склад, я сначала учительницу положу, чтобы дети увидели.
Лидия Сергеевна закрыла глаза на одну секунду, потом открыла. Семён Петрович смотрел на дорогу.
– После поворота увидишь.
И в эту секунду он понял, другого шанса уже не будет. Дорога пошла под уклон. Впереди показался крутой левый поворот. Сразу за ним, в трёх метрах от обочины, торчала бетонная тумба и качались на октябрьском ветру брёвна старой развалившейся сторожки. Семён Петрович положил руку на рычаг.
***
Поворот наплыл.
– Пора, – спокойно сказал Семён Петрович.
Лидия Сергеевна за полсекунды сползла под приборную панель, свернулась в комок, голову руками. За последнюю долю секунды он успел подумать не о Фёдоре, не о Боре, не о Косом, а о детях. О Кате с круглой оправой, о Серёже, который молчал ради сестры, о Витьке с отцовскими часами. О тех, чьих имён он сейчас даже не успел вспомнить. Он знал, удар будет, будет кровь из носа, рассечённые брови, возможно, сломанная рука, возможно, чей-то выбитый зуб. И всё равно повернул. Потому что дальше этой сторожки начиналась дорога, с которой он уже мог не вернуть никого.
Семён Петрович за то же мгновение чуть присел в кресле, упёрся всем телом в руль, перенёс вес на левую ногу и резко крутанул баранку влево. Одновременно — короткое, точное, не до пола нажатие на тормоз. Рывок. Остановка инерции салона. «Лаз» скользнул левым бортом в разваленную сторожку. Брёвна старого сруба сработали, как должны были. Не разнесли кабину, а приняли удар, замяв левую сторону до середины. Тумба прошла вскользь, царапнув металл с противным железным визгом. Лобовое стекло пошло паутиной трещин. Не вылетело.
В долю секунды произошло то, ради чего весь этот рейс был затеян. Фёдор, нависший прямо за Семёном Петровичем с обрезом у его затылка, не успел даже понять, что произошло. Его сорвало вперёд, и он влетел лицом в железную перегородку за водителем. Обрез выскочил из его руки в проход. Боря, в проходе салона, без поручня, без ремня, с двустволкой наперевес, улетел вперёд. Вся его сотня килограммов влетела головой в низкую металлическую полку справа. Удар был такой, что полка согнулась, а Боря сразу перестал быть Борей. Стволы, выпавшие из его рук, заскользили в проходе. Косой у задней двери успел вцепиться в поручень. Удержался. Но обрез его, висевший на ремне поперёк груди, на секунду провис. И Косой инстинктивно посмотрел не вперёд, а назад, не повылетали ли стёкла. Полторы секунды.
Семён Петрович открыл глаза. Ремней в «Лазе» не было, он удержался телом, упершись в руль. Правое плечо взвыло, старые осколки сорок третьего сдвинулись, кожа разошлась. Боль он отрезал, как отрезал когда-то в марте сорок третьего, ползя по снегу с разбитой коленной чашечкой. Он шагнул из водительского кресла в проход. Худой Фёдор уже шевелился, голова в крови, но в сознании. Семён Петрович за секунду успел только пнуть его обрез носком кирзача под водительское кресло. Проверять, заряжен он или нет, было некогда. Двустволка лежала под Бориным телом. Боря был без сознания. Семён Петрович перевернул его, выдернул двустволку, переломил, выбил патроны, патроны в карман, ствол — под кресло.
Дети на полу не двигались. Тишина. Только кто-то всхлипывал тихо. Одна Светка, Серёжина сестра, и одна младшая. И в эту секунду Косой у задней двери сорвался. Косой — самый молодой из троих, двадцати восьми, с татуировкой паука, под чем-то с самого утра. Увидел перед собой картину, которой быть не могло. Старший лежит, Боря лежит, дед стоит в проходе, у него в ногах два разряженных ствола. И в эту секунду Косому стало не то страшно, не то весело, а скорее всё сразу. Он сорвал обрез с ремня, дрожащими руками переломил, вдавил в оба патронника два мокрых патрона.
– Стой, дед! – закричал Косой. – Стой, стрелять буду! Стой!
Семён Петрович пошёл по проходу. Ровно, прямо, с пустыми руками. Оружие было далеко, слишком далеко для его правой руки и слишком близко для Косого.
– Стой! – он сделал ещё шаг.
– Я стреляю!
Между ними десять метров. У Семёна Петровича голые руки, у Косого заряженный обрез. И дед шёл. Не потому, что был супергероем, не потому, что не боялся. А потому что он понял за секунду одну простую вещь. Если он бросится назад к стволам под креслом, Косой выстрелит ему в спину и попадёт. А если он бросится в проход на Косого, Косой выстрелит инстинктивно, рефлекторно, в первое, что увидит на уровне глаз. И когда Косой нажмёт спуск, Семён Петрович сделает то, чего тот не ждёт.
– Стой!
Палец Косого лёг на спусковой крючок. Семён Петрович резко присел между сиденьями в проход, исчезнув из его линии зрения. Косой выстрелил рефлекторно. Дуплет. Картечь ушла поверх сидений, в потолок. Лидия Сергеевна вскрикнула под приборной панелью. Дети между рядами заплакали, но никого не задело. Они лежали ниже линии огня. Этой секунды хватило. Семён Петрович выскочил из-за переднего ряда уже в трёх метрах от Косого. Косой пытался переломить обрез, перезарядить, но мокрые трясущиеся пальцы не слушались.
Семён Петрович провёл то, что в сорок втором ему показал инструктор Шапиро в разведшколе под Москвой. Левая рука на ствол — отвести в сторону. Правая — короткий прямой в подбородок, снизу вверх. Не в челюсть, в подбородок. Косой обмяк. Семён Петрович поймал его за телогрейку, опустил на пол. Обрез в сторону, разрядил, патроны в карман. Тишина. Только дети плакали. Только Лидия Сергеевна тяжело дышала под приборной панелью. Семён Петрович стоял в проходе. Лицо неподвижное, дыхание ровное. Из-под правого рукава ватника тёк по руке тёплый медленный след.
И в эту секунду случилось то, чего он не предусмотрел. Боря. Боря, которого Семён Петрович считал отключённым, у которого голова была в крови, открыл глаза. Молча. Посмотрел в проход. Увидел деда спиной к себе. Увидел торчащий из-под водительского кресла обрез Фёдора. Тот самый, который Семён Петрович успел только отшвырнуть, но не проверить. И пополз. Небыстро. Очень тихо. На локтях. С разбитой головой. К двустволке. Семён Петрович стоял спиной. Он не видел. Видела Лидия Сергеевна. Из-под приборной панели она подняла голову.
Видел Витька Лазарев? Четырнадцатилетний, длинный, в очках, с отцовскими часами на запястье, лежал во втором ряду. И Боря полз прямо мимо него. Между Борей и обрезом оставалось два метра. Витька Лазарев в эту секунду должен был принять решение четырнадцатилетнего мальчика. Он сын фронтовика-артиллериста. Отец умер пять лет назад от старых ран. Витька помнил отцовские рассказы плохо, урывками. Но одно правило он помнил твёрдо: «Если враг тянется к оружию, между ним и оружием должно быть твоё тело».
Витька выкатился из-под сиденья в проход. Не закричал, не позвал. Он не стал хватать обрез руками. Вспомнил, что говорил дед. Только вытянул ногу, зацепил носком ботинка торчащий из-под кресла ствол и со всей четырнадцатилетней силой толкнул его назад под заднее сиденье. Звук был тихий. Обрез прошуршал по линолеуму. Боря замер, поднял голову и увидел перед собой в полуметре длинного очкарика-пацана. Боря потянулся к нему. Большая, тяжёлая, окровавленная рука.
Семён Петрович услышал шорох, развернулся и ахнул. Не от боли в плече, а от ужаса.
– Витя! – крикнула Лидия Сергеевна.
В эту секунду Лидия Сергеевна сделала вторую важную вещь за этот день. Она выхватила из-под кресла Семёна Петровича двустволку, пустую, без патронов, но тяжёлую, и швырнула её через салон Семёну Петровичу. Двустволка летела по дуге. Семён Петрович поймал её левой рукой. Правой не мог, плечо. Перехватил за стволы, шагнул через лежащего Косого. Боря уже почти держал Витьку за горло. Семён Петрович подошёл сбоку и, коротко, без замаха, ударил Борю по голове прикладом разряженной двустволки. Один раз. Этого было достаточно.
Витька сидел на полу, тяжело дышал. Очки сползли на бок. Он не плакал.
– Дед Семён, – сказал Витька, поднимая глаза, – я же правильно сделал? Я же толкнул?
Семён Петрович опустился рядом с ним на колено, приподнял очки на место.
– Правильно, Виктор. Ты меня сейчас спас. Ты и Лидия Сергеевна. Он бы взял обрез. А я ему обрез ногой. Молодец, Виктор.
Витька помолчал.
– Дед Семён.
– Что, Витя?
– У вас плечо.
Семён Петрович посмотрел на правое плечо. По всему рукаву ватника тёмное расплывалось пятно. Кровь стекала уже до запястья. Старая рана. Серёжина. Он встал, медленно, не сразу, и пошёл к рации.
***
Рация была старая, военного образца, гражданская модификация. В карьере, в низине между бортами, приём шёл плохо. Семён Петрович трижды повторил:
– Ладвозеро, Я-12-8, срочно! Старая дорога на Белый кордон, поворот на карьер, школьный автобус, дети живы, нужна милиция. Трое нарушителей задержаны, у меня. Как поняли?
С четвёртого раза диспетчерская ответила сквозь треск:
– 12-8. Поняли. Принято. Высылаем.
– Передайте дополнительно. Возможно, беглые. Были вооружены. Оружие у меня. Пусть едут с пониманием.
Долгая пауза.
– Принято, Семён Титович. Держитесь.
– Держусь.
Он положил трубку. Лидия Сергеевна выводила детей. Через переднюю дверь, задняя была заклинена ударом. Считала. Двадцать. У троих кровь из носа. У Кати Ворониной рассечена бровь о край сиденья. У Витьки синяк на скуле. Не от Бори, от удара о пол при столкновении. У одной девочки разбита губа. У Серёжи Кирьянова губа была закушена так, что почти прокушена насквозь. Он восемь километров молчал ради сестры. Серёжа не плакал даже сейчас. Костей переломанных не было.
Лидия Сергеевна построила их вдоль опушки, в тридцати метрах от автобуса, под старой раскидистой елью. Сняла своё синее пальто, постелила на корни, посадила сверху самых маленьких. Дождь сюда почти не пробивался. Семён Петрович достал из внутреннего кармана ватника жестяную фляжку. Сладкая вода с глюкозой. От сердца.
– Лидия Сергеевна, по глотку каждому, сладкое сейчас полезно.
– А вам?
– Потом.
Она пошла по детям. Семён Петрович, тяжело ступая, вернулся в автобус. Связал всех троих медной проволокой из ящика инструментов. Фёдора, в сознании, молчащего, с разорванным ухом. Борю, без сознания, с разбитой головой. Косого, приходящего в себя, с пустыми зрачками. Связал так, как когда-то учили. Руки за спиной, узел в ватник. Фёдор поднял на него глаза.
– Дед. Что, Федя? Ты кто, дед?
Семён Петрович вытер с правой руки тёплый след, не глядя на Фёдора.
– Я водитель школьного автобуса.
– Не свисти, дед, школьные водители так не делают.
Семён Петрович посмотрел в окно. Чёрные ёлки, серый октябрь, Карелия.
– Делают, Федя, если им двадцать раз снились ночью лица их детей, которых они везли двадцать лет.
Фёдор молчал.
– Дед, – сказал он через минуту, – ты бы меня сейчас положил, я бы не дёрнулся, знаю. Так почему не положил?
Семён Петрович долго молчал, потом посмотрел на него, ни зло, ни с жалостью, устало.
– Потому что дети смотрят, Федя. Им жить ещё долго, им незачем видеть, как старик добивает связанного.
– А если бы не смотрели?
Семён Петрович не ответил сразу.
– Вот поэтому и хорошо, что смотрели.
Семён Петрович вышел из автобуса, и здесь, во дворе, у сорванного бампера, у него подкосились ноги. Только сейчас, после всего, тело, наконец, вспомнило: ему шестьдесят восемь лет, у него больное сердце, у него под правой ключицей два осколка с сорок третьего, и один из них опять сдвинулся. Он сел прямо на мокрый бампер, прислонился затылком к тёплому ещё капоту. К нему подошла Катя Воронина, тихая девочка в круглых очках, одиннадцать лет.
– Дед Семён.
– Что, Катюша?
Она протянула ему свой школьный шарф, синий, в белую полоску, аккуратно сложенный.
– Подвяжите плечо, у вас кровь.
– Спасибо, Катюша.
– Я смотрела.
– Что смотрела?
– Когда вы в автобус заходили утром, вы посмотрели в боковое зеркало два раза. Не на нас, на обочину. Я подумала, почему дед на обочину смотрит. А потом, когда тот человек на дороге начал махать, я поняла. Вы знали.
Семён Петрович медленно повернул к ней голову. Одиннадцатилетняя девочка в круглых очках. Тихая, из пятого класса. Та, что замечает то, что не замечают другие. Та, которая шепнула Серёже одно слово и спасла рейс.
– Катюша, когда вырастешь, иди в хирурги. Или в следователи. Тебя ничего не обманет.
Она серьёзно кивнула. Запомнила. Через двадцать минут Витька Лазарев потом сообщил по своим часам точно: 10 часов 8 минут. Со стороны посёлка послышался гул моторов. УАЗ милиции. ГАЗ-66 лесников. И чуть позже — «буханка» поселковой больницы. Из УАЗа вышел молодой капитан Дроздов с двумя сержантами при автоматах. Семён Петрович попытался встать. Не смог сразу. Лидия Сергеевна подставила плечо. Он встал.
– Корнев.
– Я.
– Доложите обстановку.
Семён Петрович сухо, по-военному, коротко доложил. Время, место, количество, вооружение. Метод задержания.
– Резко затормозил при ударе о тумбу. От удара они потеряли равновесие. Я их обезоружил и связал.
Капитан слушал, кивал, смотрел на разбитый автобус, на связанных в салоне, на детей под елью, на фляжку в руках учительницы, на школьный шарф в крови, повязанный поверх правого плеча деда. В конце спросил:
– Корнев, вы военный в прошлом?
– Был. Давно.
– Где служили?
– Под Ржевом, под Курском, под Кёнигсбергом.
Капитан Дроздов больше ничего не спросил. Молодой был, но не глупый. Он видел перед собой шестидесятивосьмилетнего деда в окровавленном ватнике, который только что в одиночку, с помощью молодой учительницы и четырнадцатилетнего пацана, обезвредил трёх вооружённых беглых и спас двадцать детей. Он отдал честь. Коротко, чётко.
– Семён Петрович, от лица органов внутренних дел... Спасибо.
– Не за что, товарищ капитан. Я водитель. Это моя работа. Детей довезти.
Лидия Сергеевна, стоявшая рядом, тихо сказала:
– Семён Петрович, это не работа.
Он повернулся к ней.
– Это что? Это другое.
И в этой её фразе, простой, тихой, что-то у Семёна Петровича внутри треснуло. Что-то, что сорок лет держал замурованным. Он отвернулся к опушке, долго смотрел на чёрные ёлки, на двадцать детских голов под елью. Потом сказал тихо, не ей, кому-то ещё:
– Боря, я всё-таки не разучился.
Лидия Сергеевна не спросила, кто такой Боря.
**Глава шестая. Вечер.**
Детей повезли в посёлок на ГАЗ-66. Лесники застелили кузов брезентом, накрыли тулупами. Лидия Сергеевна села с ними. Семёна Петровича милицейская «буханка» повезла отдельно, в районную больницу. Перед тем как ГАЗ тронулся, Витька Лазарев свесился через борт.
– Дед Семён!
– Что, Витя?
– Вы поедете с нами?
– Нет, Витя. Я с врачами. Тут плечо.
– А когда вернётесь?
Семён Петрович посмотрел на него.
– Скоро, Витя. Я всегда возвращаюсь.
Грузовик тронулся. Двадцать детских голов уехали к посёлку. В районной больнице фельдшер Анна Васильевна и пожилой хирург достали из правого плеча Семёна Петровича один из двух осколков сорок третьего года. Второй сидел глубоко. Врач сказал не трогать.
– Вы счастливы, Семён Петрович, – сказал хирург. – Этот осколок мог пойти в плечевую артерию и мог сделать это сегодня утром, а пошёл рядом.
– Я знаю, что мог, доктор.
К вечеру Зинаида Андреевна, шестьдесят шесть лет, ждала его дома. Уже знала всё. Посёлок маленький. Не плакала. Поставила чайник, вынула из печки горячий пирог с брусникой. Когда он вошёл, медленно, в чужом халате поверх ватника с подвязанной рукой, она посмотрела на него молча. Сорок один год она училась смотреть на него молча.
– Зина.
– Что, Семён?
– Ты не спрашивай сегодня.
– Я и не собиралась.
Она посмотрела на его перевязанное плечо, на чужой больничный халат, на глаза, которые были сейчас не стариковские, а те самые, с сорок первого года, с фотографии, где он стоял худой и молодой.
– Ты сегодня опять оттуда пришёл, – сказала она тихо.
Он не спросил, откуда.
– Пришёл, Зина.
Он сел за стол, она налила ему чаю, поставила пирог, села напротив. Долго молчали. Потом он сказал тихо, в скатерть:
– Зина.
– Да.
– Сорок один год я тебе не рассказывал.
– Знаю.
– Я думал, нельзя. Я думал, если расскажу, ты будешь смотреть на меня по-другому.
Зинаида Андреевна аккуратно поправила ему под локтем салфетку.
– Семён, я сорок один год смотрю на тебя одинаково. Что бы ты ни рассказал, я буду смотреть на тебя одинаково. Ты только не молчи больше. Молчание тебя сожрёт. Не сегодня, так через год.
Он поднял на неё глаза. Шестьдесят шесть лет. Седая коса. Тонкие морщины у глаз. Жена.
– Зина.
– Что, Семён?
– Спасибо.
– Не за что, Семён. Пей чай.
Он выпил чай, она убрала чашку, не задав ни вопроса. Уже ночью, когда Зинаида Андреевна спала, Семён Петрович вышел во двор. Дождь стих. Над посёлком висели крупные холодные октябрьские звёзды. Он прошёл в сарай. Достал из-под стрехи на чердаке маленький жестяной ящичек. Тот, который таскал за собой с сорок шестого. В нём, завернутый в промасленную тряпку, лежал старый военный ТТ. Тот, который он принёс с фронта. Тот, который сорок лет ждал, на всякий случай. Сегодня утром он о нём не вспомнил. И теперь, стоя в сарае с тяжёлым холодным железом в ладони, понял. Хорошо, что не вспомнил. Если бы ТТ был при нём, всё могло закончиться быстрее, тише, страшнее. И двадцать детей запомнили бы не только то, как Дед Семён их спас. Они запомнили бы, как Дед Семён стрелял. Этого он им оставить не хотел.
Он взял лопату, в углу двора под старой берёзой выкопал яму глубиной в полтора метра, положил ящичек на дно, засыпал, притоптал, постоял минуту, сказал тихо для себя одного в темноту:
– Всё, Боря, всё.
Вернулся в избу, лёг и впервые за сорок один год заснул без снов.
**Эпилог**
Через неделю, в понедельник утром, Семён Петрович снова пришёл в гараж в пять. Его «Лаз» всё ещё стоял у дальней стены. Левый борт был снят, лобовое вынуто, под машиной лежали домкраты и деревянные колодки. Володька-механик сказал, что ещё недели две, не меньше. На рейс дали подменный автобус. Старый ПАЗ с тугой дверью и чужим запахом в салоне. Семён Петрович обошёл его так же, как обходил свой «Лаз». Постучал ботинком по каждому колесу, проверил фары, потрогал ладонью холодный капот. Машина была чужая. Дети свои.
В 6:20 на школьном дворе его ждали двадцать детей. Когда он открыл двери, дети не стали сразу подниматься в салон. Они стояли у автобуса молча. Двадцать человек. От мала до велика. У каждого в руке была еловая ветка. Свежая, влажная, с октябрьским запахом. Первым подошёл Витька Лазарев. Положил свою ветку на ступеньку. Потом Катя. Потом Серёжа. Потом остальные. Двадцать веток легли у входа в автобус. Семён Петрович взял верхнюю. Поднёс к лицу. Постоял.
– Это зачем? – спросил он тихо.
Витька ответил за всех:
– Чтобы вы знали, дед Семён, мы не испугались снова прийти, потому что вы за рулём.
Семён Петрович ничего не сказал, только собрал ветки, все до одной, и положил их на полку рядом с водительским местом. Осторожно, как кладут не ветки, а письма. Лидия Сергеевна поднялась последней, села рядом, на то самое место, где сидела тогда.
– Семён Петрович.
– Да, Лидия Сергеевна.
– Сегодня всё-таки на олимпиаду?
– Сегодня доедем. Только сегодня я вас попрошу, езжайте по большой дороге, через посёлок, не короткой.
Он чуть улыбнулся углом губ, впервые за неделю.
– Поехали по большой, Лидия Сергеевна. Времени у нас хватит.
Автобус выкатился со двора. В зеркале заднего вида Семён Петрович видел двадцать маленьких голов. Витька в очках читал книгу. Катя Воронина смотрела в окно. Серёжа Кирьянов давил пальцем запотевшее стекло и рисовал кружочки. Он смотрел на них и думал об одном. Сегодня он повезёт их по большой дороге. Завтра — по какой придётся. Но пока он за рулём, он будет делать то, что делал все двадцать два года. Довозить.