Колян написал мне в июле, после двух лет молчания.
Мы дружили с детства, потом разошлись как все. Он уехал из города в какую-то глушь, на хутор, завёл хозяйство, и пропал. Не звонил, не отвечал. Я думал, ну живёт человек как хочет, не лезу.
А тут сообщение. "Приезжай, братан. Скучаю. Посидим как раньше. Жду."
Я обрадовался. Взял отгул, сел в машину, поехал. Ехать далеко, полдня по трассе, потом по грунтовке через поля, потом совсем глушь. Навигатор давно потерял дорогу, я ехал по координатам которые он скинул.
Хутор оказался крошечный. Три двора на отшибе, вокруг поля до горизонта, ни души. Жара стояла такая что воздух плыл над землёй. Июль, пекло, тишина.
Я нашёл его двор, въехал. Колян вышел на крыльцо.
Я не сразу понял что не так. Просто что-то кольнуло, неприятно, в первую секунду. Он стоял на крыльце, в майке, и улыбался мне. Худой стал, бледный, несмотря на жару. На лице капли пота, много, лицо мокрое. И улыбался не отрываясь.
Я вышел из машины. Говорю: Колян, здорово.
Он говорит: здорово, братан. Приехал. Заходи, стол накрыт.
Голос его. Но говорил медленно, с расстановкой, будто подбирал слова.
Я подошёл, мы обнялись. И вот тут меня встряхнуло по-настоящему.
Он был холодный. В тридцатиградусную жару, мокрый от пота, он был холодный как из погреба. И пахло от него. Сладковато, тяжело, гнило. Я списал на хозяйство, на скотину, на что угодно. Но запах был не от скотины.
В избе было душно и темно. Окна занавешены, несмотря на день. На столе стояла еда и графин с чем-то прозрачным, вода или самогон, не разобрать.
Колян усадил меня за стол, напротив себя. Налил мне и себе из графина. Прозрачное, без запаха. Я пригубил, это была вода. Тёплая, затхлая.
Колян поднял стакан. Говорит: за встречу, братан. За старые времена.
Выпил. Я тоже отхлебнул.
Мы стали говорить. Точнее, говорил я, а он слушал и кивал и улыбался. Я рассказывал про город, про работу, про общих знакомых. Он смотрел на меня не отрываясь.
Я заметил что он не моргает.
За всё время, что я говорил, минут пять, он не моргнул ни разу. Смотрел на меня широко открытыми глазами, мокрыми, и не моргал. Улыбка не сходила с лица. Капли пота, или не пота, текли по его лбу, по щекам, и он их не вытирал.
Я начал чувствовать неладное. Не понимал ещё что, но тело понимало раньше головы. Сердце пошло чаще. В груди стало тесно. Ладони вспотели.
Я говорю: Колян, ты как вообще? Здоров?
Он улыбнулся шире. Кожа на щеке при этом натянулась и чуть треснула, у уголка рта, тонкой тёмной линией. Он не заметил.
Говорит: лучше всех, братан. Теперь лучше всех. Только скучно одному. Вот ты приехал, и хорошо. Не уезжай, ладно? Посидим.
Я смотрел на него и складывал. Холодный. Не моргает. Запах. Треснувшая кожа. Бледность в жару.
Колян был мёртв.
Я понял это, и понимание село в груди тяжёлым камнем. Не мог дышать секунду. Передо мной за столом сидел мёртвый человек, мой друг, неделю или больше как мёртвый, разлагающийся в июльскую жару, и улыбался мне, и наливал воду, и звал не уезжать.
Я держал лицо. Не знаю как. Что-то подсказывало: не показывай. Не дёргайся. Улыбайся в ответ, кивай, тяни время.
Я говорю, и голос почти не дрожал: да я что, я с радостью посижу. Я ж к тебе и ехал.
Он обрадовался. По-настоящему, искренне, как радовался в детстве.
Говорит: вот. Я знал. Ты настоящий братан. Я им говорил, он приедет, он не бросит.
Я говорю: кому говорил?
Колян кивнул на занавешенное окно. Говорит: соседям. Они помогли. Я сам бы не смог написать тебе, руки уже не очень слушаются. Они помогли. Подняли меня, посадили, телефон в руку дали. Сказали, зови самого близкого. Чтоб не скучать.
Я скосил глаза на окно. За занавеской, снаружи, мелькнула тень. Потом ещё одна. У избы кто-то стоял. Тихо.
Колян говорил дальше, спокойно, по-свойски.
Объяснял, как объясняют доброе дело. Говорит: тут обычай такой, на хуторе. Кто помер, тому одному в землю нельзя. Тоскливо там, братан, холодно, пусто. Я полежал немного, знаю. Нельзя одному. Надо чтоб рядом был кто свой. Самый близкий. Тогда не страшно.
Я говорю, осторожно: и что для этого надо?
Он улыбнулся. Тепло, дружески. Кожа у рта треснула ещё чуть.
Говорит: да ничего особого. Побудь со мной. Останься. Соседи всё устроят. Это не больно, они умеют. Раз, и мы опять вместе, как пацанами. Только теперь надолго.
Он сказал это так просто, так по-доброму, что у меня мороз прошёл по спине сильнее чем от любой угрозы. Он не угрожал. Он звал в гости. Навсегда. Он искренне думал что делает мне хорошо, что зовёт лучшего друга разделить с ним вечность, чтобы обоим не было одиноко.
Я понял что соседи за дверью ждут моего согласия. Или не ждут, а просто ждут когда можно будет войти. Дверь была одна. Окна занавешены и, судя по теням, под охраной.
Я тянул время и думал. Быстро, лихорадочно.
Я огляделся, не поворачивая головы резко. Изба обычная. Стол, печь, лавки. Дверь впереди, за спиной Коляна. Окна по бокам, маленькие. За окнами соседи.
Колян сидел между мной и дверью. Мёртвый, но двигался, говорил, тянулся к графину налить ещё. Насколько он быстрый, я не знал. Тело мёртвое, разлагается неделю, мышцы должны не слушаться. Но он же как-то сидел, наливал, улыбался.
Я решил проверить. Уронил, как бы случайно, вилку под стол. Нагнулся за ней. Посмотрел на его ноги под столом.
Ступни были тёмные, раздутые, в разношенных тапках. Они стояли неподвижно. Когда он тянулся за графином, корпус двигался, руки двигались, а ноги нет. Они стояли как приклеенные.
Я поднял вилку, выпрямился. И понял: ноги его не держат. Он сидит потому что его посадили. Он может двигать руками, корпусом, головой. Но встать и пойти он, скорее всего, не может. Ноги мёртвые, не несут.
Если так, то когда я рвану к двери, он меня не догонит. Он останется сидеть. Проблема только соседи снаружи.
Я стал слушать. За окнами и за дверью были тени и тихие звуки. Но сколько их, я не знал. Может двое, может пятеро.
Колян налил ещё воды. Поднял стакан.
Говорит: ну, братан, давай. За то чтоб вместе. Сейчас выпьем, и я соседей позову, они зайдут, всё сделают. Не бойся, я рядом буду.
Он потянулся чокнуться. Рука дрожала, кожа на тыльной стороне ладони была тёмная, местами лопнула.
Я понял что время вышло. Сейчас он позовёт соседей, и они войдут, и тогда уже всё.
Я взял свой стакан. Чокнулся с ним. Сказал: за то чтоб вместе, Колян.
И выплеснул воду ему в глаза.
Расчёт был простой. Глаза у него не моргали, не закрывались, были постоянно открыты и сухие, он не управлял веками. Значит вода зальёт их и останется. Он не сморгнёт её, не утрёт сразу. На несколько секунд он будет смотреть сквозь воду, мутно, ничего толком не видя.
Так и вышло. Вода залила его открытые глаза, потекла по неподвижному лицу. Он не зажмурился, веки не дрогнули. Но голова мотнулась, руки потянулись к лицу, неловко, размазывая воду. На пару секунд он перестал меня видеть ясно.
Этого хватило.
Я вскочил, опрокинул стол на него. Тяжёлый стол повалился ему на колени, прижал к лавке. Он схватился за столешницу руками, но ноги его были придавлены, а встать он и так не мог.
Я метнулся к двери. Не к той что за ним, а в сторону, к окну с другой стороны избы, которое, как мне показалось, было без тени за ним.
Я ударил по занавеске, по раме. Окно было старое, рама хлипкая. Я бил плечом, локтем. Стекло лопнуло, рама подалась.
За спиной Колян закричал. Не зло. Жалобно.
Кричал: братан, ты куда, ты чего, не уходи, не оставляй меня одного, мне нельзя одному, братан, вернись.
Этот крик был хуже всего. Он звал меня как ребёнок которого бросают, искренне, отчаянно. Я чуть не обернулся. Не обернулся.
Я выбил раму и полез в окно. За спиной услышал грохот, удар. Обернулся на миг.
Колян сполз из-за опрокинутого стола на пол. И полз ко мне. По полу, на руках, волоча мёртвые ноги за собой. Быстро. Гораздо быстрее чем я думал. Руки у него работали, он подтягивался на них и полз, и тянулся ко мне, и лицо было уже не доброе, а отчаянное, мокрое, с разъезжающейся у рта кожей.
Он полз и кричал: не бросай, не бросай меня тут.
Я вывалился в окно, на улицу, в жару.
Соседи были с другой стороны, у двери. Я выпрыгнул в окно сбоку, и пока они сообразили, я уже бежал к машине.
Их было трое. Старики, двое мужчин и женщина, все в тёмном несмотря на пекло. Они стояли у крыльца с вилами и держали дверь. Когда я выскочил сбоку, они повернулись и пошли ко мне, молча, не торопясь, разворачиваясь от двери.
Я добежал до машины. Ключи были в кармане, я их не вынимал, к счастью. Прыгнул за руль, заблокировал двери. Один из стариков уже подходил, занёс вилы. Я завёл, вдавил газ, машина рванула с места, осыпав их гравием.
В зеркало я видел: старики стоят посреди двора и смотрят вслед. Не бегут. Просто смотрят.
Они и не должны были гнаться, я понял это позже. Их дело было поднять Коляна и привести меня. Привести они привели, я приехал сам. Дальше не их забота. Заманить, удержать, забрать к себе самого близкого должен был сам Колян, своими руками. Это его обычай, его право, его. Соседи только открыли дверь. Раз близкий вырвался, значит Колян не сумел. Это его промах, не их. К сбежавшему им дела нет.
А из выбитого окна избы наполовину вывалился Колян. Он выполз в окно по пояс, и висел в раме, и тянул ко мне руки, и рот его открывался. Я не слышал слов через стекло и шум мотора. Но видел как губы складывают одно и то же. Братан. Братан. Вернись.
Я гнал по грунтовке не сбавляя, пока хутор не пропал за полями. Потом ещё час по трассе, до первого жилья, до людей, до бензоколонки с живыми людьми за прилавком.
Я не заявил никуда. Что я скажу. Что мёртвый друг звал меня помереть с ним за компанию по хуторскому обычаю, а соседи держали дверь вилами. Меня бы самого определили куда надо.
Прошло несколько месяцев. Я живу как жил. Стараюсь не вспоминать.
Телефон молчит. Номер Коляна я проверял, он давно отключён, ещё с того лета, гудки не идут. Никто мне не пишет, не звонит. С той стороны тишина. Я почти успокоился.
Но обычай, я теперь думаю, работает не через телефон.
Колян звал меня словами, вслух, за столом. А настоящий зов, тот что не отпускает, идёт иначе. Через память.
Я стал чаще вспоминать его. Не страшное, не хутор. Хорошее. Детство, как мы пацанами лазили по гаражам, как он меня один раз вытащил с тонкого льда, как мы клялись что не бросим друг друга. Эти воспоминания приходят сами, тёплые, и с каждым месяцем чаще. Я лежу вечером и вспоминаю Коляна живого, настоящего, друга, и внутри поднимается это: он же там один. На пустом хуторе. В холодной избе. Ждёт. А я тут, в тепле, бросил его.
Я понимаю что это неправда. Что там не Колян, что Колян умер, что то что звало меня за столом это не он. Понимаю головой.
А что-то ниже головы, в груди, тихо тянет. Туда. К нему. По-дружески. Нельзя бросать друга одного, шепчет оно. Ты обещал. Вы клялись.
Я не давал хутору адреса. Не оставлял Коляну ничего. Я ушёл чисто, вырвался, спасся.
Но я унёс оттуда память о друге. Живую, тёплую, настоящую. И через неё оно меня и держит. Не письмами с того света. А моей же тоской по человеку которым Колян когда-то был.
Дорогу к хутору я помню. Координаты сохранились в телефоне, я не удалил. Несколько раз заносил палец чтобы стереть, и не стирал. Рука не поднимается выбросить последнее что связывает меня с другом.
Это и есть крючок. Я понял. Пока я храню эту дорогу, эту память, эту вину, я привязан. Однажды вечером тоска станет чуть сильнее обычного, и я возьму ключи, и поеду. Сам. По доброй воле. Потому что друга нельзя бросать одного.
Я до сих пор не стёр координаты.
Вот что страшно. Не то что меня зовут.
А то что я не могу заставить себя оборвать связь. Потому что оборвать связь значит признать что друга больше нет. А я не готов.
И оно это знает. И ждёт. Ему спешить некуда. Оно во мне, а не на хуторе.
Все персонажи и события вымышлены, совпадения случайны.
Так же вы можете подписаться на мой Рутуб канал: https://rutube.ru/u/dmitryray/
Или поддержать меня на Бусти: https://boosty.to/dmitry_ray
Одноклассники: https://ok.ru/dmitryray
#страшныеистории #славянскийхоррор #мистика #деревенскиебыли