У нотариуса Мария Петровна и Ирина Петровна сидели в одинаковых серых креслах, но выглядели так, будто пришли из разных домов.
Мария сняла пальто и положила на колени папку с документами. Пальто было темное, вытертое на локте, зато папка — новая, с прозрачными файлами и цветными закладками. Ирина пальто не сняла. Сидела прямо, в перчатках, с телефоном на сумке, и все время смотрела на часы, хотя сама предложила прийти к десяти.
Нотариус говорила спокойно:
— Наследников первой очереди двое. Сроки вы соблюдаете. Документы по квартире принесены не все: нужна свежая выписка и справка об отсутствии задолженности. Доли, если нет иного соглашения, равные.
Слово "равные" легло на стол так, будто его там ждали обе, но каждая по-своему.
Ирина первая кивнула.
— Понятно. Значит, пополам.
Мария посмотрела на нее.
— Ты быстро поняла.
— А что тут понимать? Закон есть закон.
Нотариус подняла глаза от компьютера.
— Споры о порядке пользования или продаже вы можете решить соглашением. Если не договоритесь, есть судебный порядок, но я бы советовала сначала спокойно обсудить.
— Мы обсудим, — сказала Ирина.
Мария усмехнулась.
— Уже обсуждаем.
Нотариус сделала вид, что не услышала. Люди часто приносили к ней не только свидетельства и паспорта, но и двадцать лет семейных недоговоренностей. В ее кабинете они лежали между печатью и степлером, мешали скреплять листы.
Через пятнадцать минут сестры вышли в коридор. У двери сидела молодая пара с конвертом, пожилой мужчина листал квитанции, женщина у окна ела мятную конфету. Все говорили тихо, как в поликлинике, только без белых халатов.
Ирина застегнула пальто.
— Я поеду в мамину квартиру. Заберу свои фотографии и посмотрю, что там с мебелью.
— Свои фотографии?
— Наши. Ну, те, где я есть.
— Там все фотографии общие.
— Маша, не начинай.
— Это ты не начинай с "пополам".
Ирина остановилась.
— А как? Тебе две трети, мне ручку от шкафа?
— Мне хотя бы не делай вид, что мы одинаково эту квартиру тянули.
— Я деньги переводила.
— Переводила.
— Каждый месяц.
— Не каждый.
— Почти каждый.
— И я почти каждый день ходила.
Ирина сняла перчатки и сунула в карман.
— Ты жила в двух остановках.
— Очень удобно. Две остановки сами покупают продукты, сами вызывают сантехника, сами сидят с мастером по газовой колонке.
— Я не могла приезжать из Казани каждую неделю.
— Я это знаю.
— Тогда чего ты хочешь?
Мария прижала папку к груди.
— Чтобы ты хотя бы один раз сказала: "Я знаю, что ты делала".
Ирина посмотрела в сторону окна.
— Я знаю.
— Нет. Ты знаешь, что я была рядом. Это другое.
Они вышли на улицу молча. Ветер сразу забрал остатки нотариальной тишины. Ирина предложила вызвать такси, Мария отказалась: "Три остановки, доедем на автобусе". Ирина хотела спорить, потом увидела Мариины сжатые губы и убрала телефон.
В маминой квартире было прохладно.
Ключ повернулся тяжело, как будто дверь тоже не хотела решать, кого теперь пускать. В прихожей все осталось на местах: крючок для сумки, зеркало с темным пятном в углу, тапочки у стены, календарь за прошлый год с обведенными датами платежей. Ирина сняла пальто и повесила рядом с маминым старым плащом, но тут же сняла обратно.
— Надо вещи разбирать, — сказала она.
— Надо.
— Риелтор просил сделать фотографии без лишнего.
Мария резко повернулась.
— У тебя уже риелтор?
— Консультация. Просто понять цену.
— Мама еще в календаре висит, а ты уже цену.
— Мама не в календаре, Маша.
— Не учи меня, где мама.
Ирина устала закрыла глаза.
— Мы опять сейчас уйдем в это.
— А куда нам уйти? В рынок недвижимости?
Из кухни донесся тонкий звук: холодильник включился и заурчал, будто напомнил, что в квартире есть дела проще и срочнее наследства.
Мария прошла на кухню.
— Морозилку надо разобрать. Электричество отключать будем, если продавать собралась.
— Не сейчас же.
— А когда? Когда потечет на соседей?
Ирина пошла за ней.
В морозилке лежали пакеты с черной смородиной, красной смородиной, крыжовником, нарезанным ревенем и укропом. Каждый пакет был подписан маминым почерком: "Маша привезла", "Ира сахар", "на компот", "не трогать до августа". Август давно прошел.
Мария достала пакет черной смородины.
— Варенье сварю.
Ирина посмотрела на нее так, будто та предложила переклеить обои во время пожара.
— Мы от нотариуса приехали.
— И?
— У нас квартира, документы, мебель, оценка.
— У нас морозилка.
— Маша.
— И кастрюля у мамы хорошая. Если сейчас не сварить, ягода раскиснет.
— Ты всегда так.
— Как?
— Вместо разговора — кастрюля.
Мария достала большую эмалированную кастрюлю с синим цветком на боку.
— Разговоры у нас двадцать лет не довариваются. Хоть ягоду доведем.
Ирина хотела уйти в комнату, но осталась на кухне. Может, из-за пакетов с мамиными надписями. Может, потому что запах замороженной смородины уже пошел по кухне — кислый, летний, неуместный в ноябре.
Мария высыпала ягоды в кастрюлю, поставила на маленький огонь.
— Сахар где?
Ирина автоматически открыла нижний шкаф.
— Здесь был.
— Откуда знаешь?
— Я покупала.
Мария замолчала.
Ирина достала пакет сахара, начатый, с завернутым краем.
— Вот. Три килограмма привозила в августе.
— Два.
— Три. Один мама соседке отдала.
Мария подняла брови.
— Откуда знаешь?
— Она мне звонила и смеялась, что ты будешь ругаться.
Мария отвернулась к плите.
— Я ругалась, потому что сахар тогда по акции был, я тащила.
— А я оплачивала доставку.
— Вот видишь, опять.
— Нет, это ты опять. Я говорю: я тоже была в этой кухне. Только иногда через телефон.
Ягоды начали таять. На дне кастрюли появилась темная жидкость. Мария взяла деревянную ложку, ту самую, с потемневшей ручкой, и стала мешать.
— Через телефон нельзя помыть пол.
— Нельзя.
— Нельзя ночью слушать, не течет ли кран.
— Нельзя.
— Нельзя стоять в очереди в МФЦ, когда терминал сломался.
— Нельзя, Маша. Я это знаю.
— Не похоже.
Ирина сняла пальто окончательно, повесила на спинку стула и закатала рукава.
— Что делать?
— С банками?
— С вареньем.
Мария посмотрела на нее с недоверием.
— Банки достань. Верхняя полка, справа.
Ирина встала на табуретку. На верхней полке стояли банки: чистые, перевернутые, разного размера. Между ними лежал старый блокнот в клеенчатой обложке. Ирина потянула банку, блокнот съехал и упал на стол.
— Осторожно.
— Он сам.
Мария увидела обложку и сразу сказала:
— Это мамин.
— Рецепты?
— Все подряд.
Ирина открыла.
Первые страницы были про варенье: "смородина 1 к 1, но если кислая — больше", "крыжовник проколоть", "малину не мучить". Потом пошли записи другого рода:
"Маша принесла банки. Сказала, что старые крышки выбросить".
"Ира перевела на сахар и лекарства. Не забыть сказать спасибо".
"Маша ругалась на кран. Правильно ругалась".
"Ира звонила вечером. Я сказала, что все хорошо. Врала немного".
Ирина прочитала последнюю строку вслух и осеклась.
Мария перестала мешать.
— Дай.
Ирина не отдала сразу.
— Тут дальше.
Она перелистнула.
"Маша устала. Принесла творог и молчит".
"Ира прислала халат. Красивый, но длинный. Подшить".
"Маша подшила халат. Ворчала".
"Ира сказала, что приедет в мае. Я сказала не надо. Зря сказала?"
Мария протянула руку:
— Дай.
Ирина отдала блокнот.
Мария читала стоя у плиты, держа ложку в другой руке. Варенье начало подниматься пеной.
— Маша, мешай.
Мария не услышала.
Пена пошла выше. Ирина схватила полотенце, убавила огонь и сняла кастрюлю на соседнюю конфорку. Сироп брызнул на плиту, запахло горячим сахаром.
— Вот, — сказала Ирина, вытирая край. — Через телефон так не сделаешь.
Мария посмотрела на нее. Впервые за день без готового ответа.
— Да.
Ирина села.
— Я думала, мама тебе все говорила. Про мои переводы, покупки, звонки.
— Она говорила: "Ира звонила".
— И все?
— Иногда: "Ира занята".
— Конечно. Чтобы ты не злилась.
— А мне говорила: "Маша сама решила, ей так спокойнее".
Мария закрыла блокнот.
— Чтобы ты не чувствовала себя виноватой.
— Получилось плохо.
— У всех.
Ирина перелистнула еще несколько страниц. Почерк у мамы менялся: сначала ровный, с круглыми буквами, потом крупнее, будто ручку держали крепче.
"Маша принесла лампочку. Сама вкрутила, хотя ругалась на табурет".
"Ира оплатила телефон. Сказала: мама, говори сколько хочешь".
"Маша вымыла окно. Я сказала, что чисто, она сказала, что плохо".
"Ира прислала фотографии внуков. Распечатать бы".
Мария читала и видела только то, как она приходила с пакетами, тряпками, ключами, мокрыми рукавами. Ирина читала и видела, как сидела вечером в другой квартире с телефоном в руке и ждала, возьмет ли мама трубку. Блокнот не мирил. Он просто не давал ни одной из них остаться единственной правой.
Они молчали, пока варенье снова не начало тихо булькать. Ирина взяла ложку.
— Пенку снимать?
— Снимать.
— Чем?
— Блюдце возьми.
Ирина сняла пенку неловко, задела край кастрюли, капнула на стол.
— У меня плохо.
— Первый раз всегда плохо.
— Я не первый раз.
— С мамой?
— Нет. У себя.
Мария посмотрела на нее.
— Ты варишь варенье?
— Иногда.
— Зачем? У вас все можно купить.
Ирина усмехнулась.
— Вот это ты сейчас сказала как старшая сестра из методички.
— А как?
— Как будто у меня там не жизнь, а доставка.
Мария хотела ответить, но не стала.
Ирина сняла еще ложку пенки.
— Я варю, когда не могу приехать. Дурость, наверное. Ставлю кастрюлю и думаю: сейчас у мамы тоже пахло бы.
Мария опустилась на стул.
— Почему ты мне этого не говорила?
— А ты спрашивала?
Ответ был не резкий. Просто ровный. От этого Марии стало неприятнее.
В комнате за стеной часы пробили один раз, хотя было уже далеко не час. Мамины часы давно сбились, но Мария никак не могла снять их со стены. Казалось, если остановить звук, квартира станет окончательно чужой.
— Квартиру все равно надо решать, — сказала Ирина.
— Надо.
— Я не могу держать свою часть в стенах. У меня ипотека у дочери, ты знаешь.
— Знаю.
— Ты говоришь так, будто не знаешь.
— Потому что когда ты говоришь "моя часть", я слышу "твоя работа ничего не стоит".
Ирина аккуратно положила ложку.
— Я не это говорю.
— А что?
— Что закон видит квартиру. А я не знаю, как посчитать твои годы. И мои тоже не знаю. Я умею считать переводы. А как посчитать, что ты сидела с мастером по колонке? Как посчитать, что я три года не ездила в отпуск, потому что отправляла сюда деньги и думала, что этого достаточно?
Мария смотрела на кастрюлю.
— Не знаю.
— Вот.
— Но пополам мне больно.
— А мне больно, что ты говоришь "ты не была".
Мария кивнула. Не согласилась. Просто услышала.
Варенье было почти готово. Цвет стал густым, темным, на поверхности медленно расходились блестящие круги. Мария взяла чистую банку, Ирина подставила полотенце.
— Держи ровно.
— Держу.
— Не так, пальцы обожжешь.
— Не командуй наследством.
Мария фыркнула.
— Это не наследство. Это смородина.
— Тем более не командуй.
Они разлили три банки. Одна большая, две маленькие. На дне кастрюли осталось немного сиропа с ягодами. Мария машинально взяла ложку и протянула Ирине.
— Пробуй.
Ирина попробовала.
— Кисловато.
— Мамино.
— Мамино было сладкое.
— Потому что ты приезжала на готовое.
Ирина уже набрала воздух для ответа, но остановилась. Взяла сахарницу, добавила ложку сахара в остаток, перемешала.
— Теперь?
Мария попробовала.
— Теперь похоже.
— Вот видишь. Иногда издалека тоже можно досыпать.
Мария поставила ложку в раковину.
— Не радуйся, это не юридический аргумент.
— А я и не радуюсь. Я фиксирую вклад.
Они обе засмеялись тихо, не от примирения, а от того, что впервые за день смогли не уколоть до крови.
Ирина нашла в ящике старые наклейки для банок. На одной написала: "Смородина. Мамина морозилка". Потом задумалась и добавила: "Маша варила, Ира держала банку".
Мария прочитала.
— Детский сад.
— Зато точно.
— Банку кто держал?
— Я.
— Криво держала.
— Но держала.
Мария взяла ручку и на второй банке написала: "Ира сахар, Маша банки".
Ирина посмотрела на нее.
— Это что?
— Тоже вклад.
— Мы сейчас не квартиру подписываем.
— Хорошо бы.
Ирина закрутила крышку.
— Давай так. Риелтору я сегодня не звоню. Справки соберем. Оценку узнаем. А потом сядем и отдельно напишем, что было деньгами, что было руками, что было временем. Не для нотариуса. Для нас.
— И что это изменит?
— Не знаю. Но если мы это не напишем, мы опять будем делить только стены.
Мария долго смотрела на банку с кривой наклейкой.
— Я не обещаю, что соглашусь.
— Я тоже.
— И не надо делать вид, что мы сегодня во всем разобрались.
— Не будем.
— И квартиру я пока продавать не готова.
— Я услышала "пока".
— Услышала и не хватайся.
— Не хватаюсь.
Они разошлись не сразу. Ирина собрала банки в пакет: большую оставила на кухонном столе, две маленькие поставила к двери. Мария протерла плиту от сиропа, хотя квартира уже не была только ее заботой. Ирина вымыла ложку, хотя могла сказать, что ей пора.
В прихожей они снова надели пальто.
— Большую банку оставим здесь? — спросила Ирина.
— Зачем?
— Пока не решим. Пусть будет то, что не делим сегодня.
Мария хотела сказать, что варенье испортится. Потом посмотрела на банку: темная, горячая, с наклейкой "Мамина морозилка". Крышка щелкнула, остывая.
— Ладно. Только в холодильник поставь, когда остынет.
— Я завтра заеду.
— Сама?
— Сама. И справку по платежам возьму.
Мария кивнула.
— Я выписку закажу.
— Хорошо.
На лестнице Ирина взяла свою маленькую банку, Мария — свою. Они стояли в пальто, с папкой документов, ключами и вареньем в руках. Смешной набор для наследниц, но другого у них не было.
— Маша.
— Что?
— Я знаю, что ты делала.
Мария посмотрела вниз, на ступени.
— Поздно сказала.
— Знаю.
— Но сказала.
— Да.
Мария поправила ручку пакета.
— Я тоже знаю, что ты не просто переводила деньги.
— Поздно сказала.
— Знаю.
Ирина нажала кнопку лифта.
— Тогда до завтра?
— До завтра.
Лифт пришел не сразу. Они ждали молча. Не обнялись. Не стали сестрами из праздничной открытки. Просто стояли рядом, и у обеих в пакетах тихо остывало варенье, сваренное из ягод, которые мама подписала их двумя именами.