Галина Андреевна вернула книгу через двадцать лет и сказала:
— Я берегла.
Татьяна Ефимовна посмотрела на обложку и не сразу узнала.
Книга была толстая, зеленая, с выцветшим золотым тиснением: "Искусство домашнего сада". Когда-то такие книги стояли в каждой библиотеке на полке "для души", хотя выдавали их чаще всего тем, кто хотел спасти фикус, пересадить декабрист или понять, почему на подоконнике желтеет лимон.
— Это моя? — спросила Татьяна Ефимовна.
— Твоя. Ты мне дала ее на неделю.
— На какую неделю?
— На ту, что растянулась.
Они сидели в маленьком кафе возле старого универмага. Не в модном, не в шумном: шесть столиков, стойка с пирожными, кофемашина, которая вздыхала перед каждой чашкой, и женщина у окна, считающая сдачу в кошельке. Татьяна Ефимовна выбрала это место сама. Здесь не нужно было делать вид, что встреча двух давних подруг — событие для красивой фотографии.
Они не виделись почти семь лет.
До этого встречались случайно: на рынке, у аптеки, однажды в троллейбусе. Обнимались неуклюже, спрашивали про детей, обещали созвониться и не звонили. Не потому, что перестали помнить. Просто память с годами стала такой вещью: вроде стоит в шкафу, а открыть страшно, может посыпаться.
Галина Андреевна положила книгу на стол между чашками.
— Я разбираю шкафы. Переезжаю к дочке, места мало. Нашла.
— Через двадцать лет?
— Не начинай.
— Я еще не начала.
— У тебя уже брови начали.
Татьяна Ефимовна невольно улыбнулась. Галина всегда замечала брови, пуговицы, неровно подшитый низ, не тот тон помады. В молодости это раздражало и спасало одновременно. Если Галина говорила: "Таня, у тебя воротник завернулся", можно было идти в зал к читателям спокойно.
Татьяна Ефимовна открыла книгу.
Страницы пахли пылью, сухой бумагой и чем-то дачным. Между разделом про розы и главой "Зимовка растений в городской квартире" лежал билет.
Старый, длинный, на тонкой бумаге. Синие буквы местами стерлись. Татьяна Ефимовна сначала увидела дату: 14 сентября 2004 года. Потом маршрут: Нижний Новгород — Москва. Потом фамилию.
Захарова Т. Е.
Она положила палец на билет.
— Это не твой.
Галина Андреевна перестала размешивать сахар.
— Я знаю.
— Он был в книге?
— Да.
— Все эти годы?
— Да.
Кофемашина за стойкой громко выпустила пар. Женщина у окна пересчитала монеты еще раз. За стеклом шли люди с пакетами, зонтом, детским самокатом. Мир занимался мелкими делами, как ни в чем не бывало.
Татьяна Ефимовна закрыла книгу, но билет оставила сверху.
— Галя.
— Я думала, он потерялся.
— Нет. Ты знала, что он у тебя.
Галина Андреевна подняла глаза.
— Знала.
Татьяна Ефимовна откинулась на спинку стула. Ей было шестьдесят три. Она давно научилась не повышать голос в общественных местах. В библиотеке голос — инструмент, и если всю жизнь им пользоваться, потом уже не кричишь даже там, где другой человек заслужил.
— Почему?
Галина Андреевна взяла салфетку, сложила ее пополам, потом еще раз.
— Потому что испугалась.
— Чего?
— Что ты уедешь.
Ответ оказался таким простым, что Татьяна Ефимовна даже не сразу почувствовала обиду. Простые ответы часто приходят без украшений и садятся прямо на старое место.
— Я должна была уехать на три месяца.
— Ты говорила: на три месяца. А письмо было из Москвы на постоянную работу.
— Ты читала письмо?
— Нет.
— Тогда откуда?
— Ты сама сказала Лиде из комплектования. Она сказала мне.
Татьяна Ефимовна закрыла глаза на секунду.
Лида из комплектования. Вечно с карандашом за ухом, с сухарями в верхнем ящике и талантом пересказать чужую фразу так, будто это уже общее имущество. В 2004-м весь их маленький библиотечный мир держался на таких Лидах.
— Я не решила, — сказала Татьяна Ефимовна.
— Купила билет.
— Билет — не решение.
— Для тебя был почти решением.
Галина Андреевна сказала это тихо, но слишком уверенно.
Татьяна Ефимовна посмотрела на билет.
Тогда ей было сорок два. Сын поступил в техникум, муж уже год жил "временно отдельно", а в библиотеке новая заведующая считала, что выставки можно заменить распечатанными объявлениями. Московская знакомая написала: "Таня, у нас освобождается место в методическом отделе. Приезжай хотя бы поговорить". Татьяна купила билет, сунула его в книгу, чтобы дома никто не нашел в кармане, и в тот же день дала книгу Галине.
На неделю.
— Я искала его, — сказала Татьяна Ефимовна. — В сумке, в столе, в паспорте, под скатертью. Потом решила, что сама выбросила.
— Я хотела вернуть.
— Но не вернула.
— Нет.
— И даже после того, как поезд ушел?
Галина Андреевна покачала головой.
— После было стыдно.
— А через год?
— Еще больше.
— Через десять?
— Уже казалось, что поздно.
Татьяна Ефимовна тихо рассмеялась. Не весело.
— Удобное слово.
— Очень.
Официантка принесла им пирожные. Татьяна Ефимовна заказала эклер, Галина — корзиночку с белковым кремом, как в старой столовой. Теперь корзиночка стояла перед ней слишком нарядная и совсем неуместная.
— Ты из-за меня осталась, — сказала Галина Андреевна.
— Нет.
Галина подняла голову.
— Как нет?
— Не делай из себя единственную силу в моей жизни. Это тоже удобное.
Галина Андреевна замерла.
Татьяна Ефимовна провела пальцем по краю билета.
— Да, ты спрятала мой билет. Да, это было плохо. Очень. Но я могла купить другой. Могла позвонить в кассу. Могла попросить знакомую встретить меня на следующий день. Могла сказать сыну: "Я еду". Могла хотя бы написать письмо. Я ничего этого не сделала.
— Ты не знала, где билет.
— Знала, где вокзал.
Галина Андреевна хотела возразить, но промолчала. Это молчание Татьяна оценила: старая Галя уже спорила бы, подперев подбородок рукой.
— Я тогда решила, что это знак, — сказала Татьяна Ефимовна. — Очень благородно звучит, правда? "Знак". На самом деле мне было страшно.
— Тебе?
— Конечно. В Москве меня никто не знал. Там надо было снова становиться нужной. А дома я уже была нужной всем, даже тем, кто меня не ценил.
Галина Андреевна смотрела в чашку.
— А я думала, что украла у тебя жизнь.
— Часть выбора. Не всю жизнь.
— Легче не стало.
— И не должно сразу.
За соседним столиком мужчина в серой куртке читал новости в телефоне и пил чай из высокого стакана. Официантка протирала витрину, где стояли медовик, трубочки и два последних пирожка с яблоком. В кафе было слишком буднично для разговора, который они откладывали двадцать лет. И от этого разговор держался крепче: никакой музыки, никакого красивого дождя, только ложечка на блюдце и билет на столе.
— Почему ты тогда испугалась? — спросила Татьяна Ефимовна.
Галина Андреевна усмехнулась.
— Ты правда не знала?
— Хочу услышать.
— Потому что без тебя я была бы просто Галина с абонемента. Ты умела говорить с начальством. Умела придумать выставку из трех книг и сухой ветки. Умела успокоить читательницу, которая потеряла карточку и думала, что ее теперь посадят. А я умела выдавать книги и ворчать. Если бы ты уехала, стало бы ясно, что я без тебя маленькая.
— Ты не маленькая.
— Сейчас я знаю. Тогда не знала.
— И решила оставить меня большой рядом с собой?
— Решила ничего не решать. Положила билет обратно в книгу и сказала себе: завтра отдам.
— А потом?
— Потом поезд ушел.
— И ты оставила книгу?
— Сначала нет. Я в понедельник принесла ее в сумке.
— В библиотеку?
— Да. Шла и думала: сейчас зайду к тебе в методический, положу на стол, скажу "Таня, ты билет забыла", и все еще можно будет исправить. Потом увидела тебя в читальном зале. Ты сидела с четвертым классом, показывала им, как искать автора в каталоге. У тебя на столе лежали карточки, дети шумели, Лида из комплектования махала тебе какой-то накладной. Ты была такая... на месте.
— И ты решила, что место важнее?
— Нет. Я решила, что если сейчас отдам, ты поймешь, что я уже сутки знала. Мне стало стыдно раньше, чем честно.
Татьяна Ефимовна долго смотрела на нее.
— У стыда хорошая память, — сказала она. — Только возвращает он плохо.
Галина Андреевна кивнула.
— Потом я носила книгу еще неделю. Потом положила в сервант. Потом мы переезжали из старой квартиры, я снова нашла ее, открыла, увидела билет и закрыла. Сын тогда грузчиков торопил, дочь плакала из-за своей школы. Я сказала себе: потом. Потом иссякла моя решимость, не человек. Просто решимость. И книга переехала со мной.
— Ты могла прислать письмо.
— Могла.
— Позвонить.
— Могла.
— Прийти.
— Могла.
— Но книгу легче было беречь, чем правду?
— Да.
Татьяна Ефимовна взяла билет и развернула полностью. Место 17, вагон 8. Нижняя полка. У нее даже внутри ничего не дернулось от слова "нижняя": в те годы она любила нижние полки, потому что можно сидеть ночью и смотреть в темное окно.
— Я тебя потом не простила, хотя не знала, что именно, — сказала она.
Галина Андреевна кивнула.
— Заметно было.
— Я стала с тобой сухой.
— Ты стала правильной. Это хуже.
— А ты стала веселой при чужих.
— Чтобы никто не видел, как я жду, когда ты спросишь.
— Я не спрашивала.
— Я знаю.
Они обе взяли ложечки почти одновременно. Галина расколола белковую шапку корзиночки, Татьяна отрезала край эклера. Сладкое оказалось слишком сладким, как часто бывает с тем, о чем долго мечтаешь в памяти.
— Знаешь, что самое неприятное? — сказала Татьяна Ефимовна.
— Что?
— Я все эти годы иногда думала: если бы билет нашелся, я была бы другой.
— А теперь?
— Теперь билет нашелся. А я все равно я.
Галина Андреевна выдохнула.
— Это хорошо или плохо?
— Пока не решила.
— У нас с решениями вообще туго.
Татьяна Ефимовна впервые за встречу улыбнулась по-настоящему.
— Да уж.
Галина потянулась к книге.
— Забирай ее. Она твоя.
— Книгу?
— И билет.
— Билет точно мой.
— Я знаю.
Татьяна Ефимовна не убрала билет в сумку. Положила его обратно между страницами, но не на прежнее место. Не к зимовке растений, а в начало книги, туда, где был чистый форзац.
— Что ты делаешь?
— Чтобы больше не прятался.
Галина Андреевна посмотрела на форзац.
— Таня.
— Что?
— Я не просто билет не вернула. Я потом еще радовалась, когда ты осталась. Первые месяцы. А потом злилась, что ты осталась и стала не такая. Получается, я хотела и тебя рядом, и чтобы ты меня за это не ненавидела.
— Нормальное человеческое нахальство.
Галина почти засмеялась.
— Ты сейчас меня простила?
— Нет.
— Понятно.
— Я сейчас с тобой разговариваю. Не путай.
— А это что?
— Это начало взрослого поведения.
Галина Андреевна кивнула серьезно, будто Татьяна выдала ей новый читательский билет.
— Мне что делать?
— Сейчас?
— Вообще.
— Не знаю. Сначала допей чай.
Они допили чай. Потом Татьяна Ефимовна достала телефон и открыла приложение с расписанием поездов. Галина Андреевна напряглась.
— Ты куда?
— Никуда не убегаю. Смотрю.
— Москву?
— Нет. Владимир. Там выставка старых садовых журналов. Я видела объявление.
Галина моргнула.
— Садовых?
— Книга же про сад. Надо, чтобы она наконец сдвинула нас с места по назначению.
— Это шутка?
— Не вся.
На экране высветились билеты на следующую субботу: два места в утренней электричке. Не вагон 8, не нижняя полка, не большая жизнь с поворотом навсегда. Просто два места, туда и обратно в один день.
— Поедешь? — спросила Татьяна.
Галина Андреевна посмотрела на старый билет, на книгу, на телефон.
— А если я скажу, что боюсь?
— Тогда купим сразу, пока ты не успела стать удобной.
— У меня в субботу дочь может попросить с внуком посидеть.
— Может.
— И шкафы еще не все разобраны.
— Они двадцать лет стояли, подождут один день.
— Ты стала жестче.
— Нет. Я стала слышать отговорки по фамилии.
Галина Андреевна провела пальцем по краю старого билета.
— А если мы поедем и будет неловко?
— Будет.
— А если мы всю дорогу будем молчать?
— Значит, послушаем колеса. Это тоже программа.
— В электричке нет таких колес.
— Тогда послушаем объявления и чужие пакеты.
Галина фыркнула, но уже легче.
— И что мы там будем делать? Смотреть садовые журналы?
— Смотреть, пить чай, ругаться на экспозицию, что подписи мелкие. Потом вернемся.
— И это все?
— Для первого раза после двадцати лет достаточно.
Галина засмеялась. Тихо, с рукой у губ, как в читальном зале.
— Покупай.
Татьяна Ефимовна купила два билета. Электронные, без синей бумаги, без запаха кассы и без дырочки от компостера. На почту пришли два файла, одинаковые, аккуратные, без всякой тайны.
— Теперь не спрячешь, — сказала она.
— Я могу удалить письмо.
— У меня тоже есть.
— Предусмотрительная.
— Библиотечная привычка.
Они вышли из кафе вместе. Галина Андреевна несла книгу в пакете, но у двери остановилась.
— Она же твоя.
— До субботы пусть будет у тебя.
— Ты мне опять даешь книгу?
— На неделю.
Галина посмотрела на нее.
— Смело.
— Нет. Проверочно.
На улице пахло мокрым асфальтом и булочной из соседнего отдела. У универмага продавали носки, батарейки и клубнику в пластиковых коробках. Галина Андреевна прижала пакет с книгой к боку.
— Таня, если бы ты тогда уехала, ты бы стала счастливее?
Татьяна Ефимовна не ответила сразу. Они дошли до остановки, где на лавочке сидела женщина с авоськой и смотрела на расписание автобусов так, будто оно могло передумать.
— Не знаю, — сказала Татьяна. — Но я бы хотя бы знала, что выбрала сама.
— А теперь?
— Теперь тоже придется.
Галина Андреевна кивнула.
— В субботу я приду.
— С книгой.
— С книгой.
— И без старых билетов в кармане.
— Этот будет в книге.
— Пусть. Теперь он уже не прячется.
Автобус Галины подошел первым. Она поднялась на ступеньку, потом обернулась.
— Таня.
— Что?
— Я берегла книгу плохо.
Татьяна Ефимовна посмотрела на зеленую обложку в пакете, на угол старого билета, который чуть выглядывал между страницами.
— Нет, — сказала она. — Книгу ты как раз сберегла.
Автобус закрыл двери и отъехал.
Татьяна Ефимовна осталась на остановке с телефоном в руке. В приложении висели два новых билета на субботу. Она увеличила яркость экрана, посмотрела на фамилии и впервые за много лет не стала искать знак.
Просто проверила время отправления.
Потом отправила Галине скриншот и написала:
"Не потеряй. У меня копия".
Ответ пришел через минуту:
"Книгу тоже принесу. На неделю больше не беру".