Часть I.
Часть II.
Борхес теперь был обречен на бесконечную международную череду интервью и на диктовку в стиле Джеймса. Таких, кто был готов читать «Джорджи», было множество, как и количество книг с интервью, опубликованных под его именем, слишком часто затрагивающих одну и ту же тему. В 1972 г. В. С. Найпол написал обличительное эссе об Аргентине, в котором он считал репутацию Борхеса «настолько раздутой и фальшивой, что она заслоняет его величие». Хотя не было ясно, в какой форме проявлялось это величие. Найпол в своем портрете Аргентины, находящейся в упадке, крупно изобразил гений Борхеса.
К концу 1970-х г. Борхес оставался непреклонен в своем восхищении английским языком. Для более циничных людей это могло быть уловкой, призванной дистанцироваться от плачевного состояния его страны. В интервью Уильяму Ф. Бакли-младшему он признался, что считает «английский язык гораздо более прекрасным, чем испанский», но при этом «недостойным владения» им самим.
Он утверждал, что английский язык имеет два регистра, будучи одновременно германским и латинским языком: "Для любой идеи, которую вы используете, у вас есть два слова. Эти слова не будут означать одно и то же. Например, если я скажу «regal», это не совсем то же самое, что сказать «kingly». Или если я скажу «fraternal», это не то же самое, что сказать «brotherly». Или «dark» и «obscure»… если я буду писать о Holy Spirit или писать о Holy Ghost, то «ghost» — это прекрасное, темное саксонское слово, а «spirit» — светлое латинское слово".
Более того, он считал, что «из всех языков английский — самый физически осязаемый», тогда как слова в испанском по сравнению с ним были «слишком громоздкими… слишком длинными». Перуанский романист Марио Варгас Льоса считал прозу «аномалией… [и] выбирая строжайшую бережливость, он глубоко нарушает естественную склонность испанского языка к излишествам».
В руках Борхеса испанский язык стал «интеллектуальным, поскольку в нем всегда присутствует логический, концептуальный уровень, которому подчиняется все остальное». Английский переводчик J.M. Cohen был более лаконичен: «Он пишет на ясном испанском, прошедшем через дисциплину глубокого изучения английского языка». И все же, несмотря на все свое восхищение английской литературой и на все свои мысли об Англии как о «любимой стране», он так и не смог до конца понять англичан. Отец Борхеса, квази-анархист в духе Герберта Спенсера, любивший читать вслух английскую поэзию, часто шутил: «В конце концов, кто такие англичане? Просто кучка немецких сельскохозяйственных рабочих».
Его сын считал забавным, что аргумент «наполнения мира глупыми видами спорта» никогда не выдвигался против Англии её многочисленными противниками. Тем не менее, всю свою жизнь он оставался в равной степени озадачен своей родной Аргентиной. Фолклендскую войну он считал событием, когда «двое лысых мужчин дерутся из-за расчёски», а генерал Гальтьери и Маргарет Тэтчер, по его мнению, могли быть одним и тем же человеком («двойник» — подарок Роберта Луиса Стивенсона).
Ближе к концу жизни Борхес стремился исследовать новые территории, словно отстраняясь от них. (Хотя это не было отказом, как предполагали некоторые аргентинские критики). В своем «Автобиографическом эссе» 1970 г., написанном на английском языке, он заключил: «Я всегда считал английскую литературу самой богатой в мире; открытие тайной комнаты на самом пороге этой литературы стало для меня дополнительным даром».
Это открытие было неслучайным. Исследования Борхеса в области кеннингов были вызваны его увлечением родословной. Он сохранил романтическое суеверие, согласно которому его английские предки связывали его «с саксонским, а возможно, и датским прошлым».
Этот запоздалый энтузиазм не остался без практического применения. Когда Энтони Берджесс оказался на вечеринке в честь Борхеса в посольстве Аргентины, между ними завязался разговор. Поскольку сотрудники секретной службы были готовы пресечь любые попытки подрывной деятельности, Берджесс решил процитировать первую строку "Гимна Кэдмона", и аргентинец ответил ему тем же. Они продолжили до конца стихотворения в построчной антифонии.
Надгробный камень Борхеса рядом с могилой Жана Кальвина на женевском кладбище Киемтьер-де-Руа вместо языков его детства украшен надписью «And ne forhtedon ná» («и никогда не бойся») из поэмы конца X в. «Битва при Мальдоне». На оборотной стороне изображен корабль викингов в своем последнем плавании под преданием из древнескандинавской "Саги о Вёльсунгах" — последний намек на библиотеку его отца, где он впервые прочитал переводы Уильяма Морриса.
Уважение к Борхесу в Британии никогда не вызывало сомнений. В 1964 г. он был награжден орденом Британской империи, а позже получил почетные докторские степени от Оксфорда и Кембриджа. В 1971 г. Центральный зал Вестминстера был полон во время его лекций на протяжении четырех вечеров.
Когда появились некрологи, они оказались менее пышными, чем можно было ожидать, и уж точно менее скорбными, чем их европейские и латиноамериканские аналоги. («Как будто умер Мерлин», — сказал чилийский poète maudit - «проклятый поэт» Роберто Боланьо). Возможно, несмотря на все англоязычные построения, тот факт, что он всё ещё мыслил как латиноамериканец, вызывал подозрения.
Для других он был слишком уклончив. Набоков и его жена сначала «были в восторге от его чтения. Нам казалось, что мы находимся на портике, но потом мы поняли, что дома не было». Клайв Джеймс, перестав со временем восторгаться его творчеством, позже, как и многие другие, будет возражать против аргентинца, главным образом по политическим соображениям. (Борхес допустил ошибку, назвав хунту 1976 г. «джентльменами», после того как раскритиковал международную левую партию).
Но разве дело не в том, что многие упустили суть Борхеса? Один из ключей к разгадке можно найти в его критической лекции 1951 г. «Аргентинский писатель и традиция», в которой он выступал против литературного национализма, отдающего предпочтение местному, а не универсальному. «Наше наследие — это Вселенная; мы должны попытаться постичь все её аспекты», — заключил он.
Борхес - неизменный гедонист-библиофил, всегда предоставлял своим читателям ту самую свободу, которой он сам обладал благодаря библиотеке своего отца. Он был, по сути, писателем для читателей, а не для писателей, каким его часто ошибочно принимают. Его дар самоучки по-прежнему актуален: «Важно не само чтение, а перечитывание»."
Телеграм-канал "Интриги книги"