Как-то летом, в пору долгих зоревых вечеров и душных, напоенных цветочной пыльцой ночей, мы с моим закадычным другом Сёмой впервые за долгое время вырвались из городской суеты. Решили провести ближайшие выходные на природе, с удочками и палаткой. Приехали в небольшую, полузаброшенную деревеньку, что сиротливо ютилась в двухстах километрах от нашего пыльного города. Расположились мы на пологом берегу небольшого, идеально круглого лесного озера, вода в котором отливала густой чайной синевой. Быстро поставили палатку, натаскали сушняка для костра.
Сама деревенька виднелась совсем рядом, рукой подать. Можно было легко различить небольшие, потемневшие от времени домики, которые стояли, словно игрушечные, в уютной низинке, меж двух пологих холмов, густо поросших вековыми елями да кряжистыми соснами. Время уже неумолимо близилось к вечеру, солнце цеплялось за макушки деревьев, когда вдруг из-за ближайших густых ракитовых кустов к нашему костру бесшумно вышел старый дед. Вид у него был такой, словно он только что сошёл со старинной, потемневшей от ладана иконы. Благообразное, иссечённое морщинами лицо обрамляла большая, пышная седая борода. Открытый, чистый взгляд, лучистая, добрая улыбка. Мы сначала даже оторопели и удивились: кто он такой и что делает в столь поздний час на пустынном берегу?
Старичок представился нам просто — дедом Лукичём. Дед оказался из местных, коренным. Жил он совершенно одиноко, бобылём, доживал один-одинёшенек свой долгий век в этой глухой деревеньке. Сказал, что, мол, увидел весело пляшущий свет от костерка на берегу, вот и решил пойти разузнать, кто это огонь развёл в наших краях? Чужие тут, мол, редко когда бывают, места глухие. Дед Лукич нам с первой же минуты очень понравился. Простой, опрятный и невероятно приятный деревенский старичок, от которого веяло надёжностью и мудростью. Мы, конечно же, пригласили его к нашему костру. В прокопчённом котелке уже давно аппетитно кипела наваристая уха из только что пойманных окуньков и плотвы, которая обещала нам быть необыкновенно вкусной.
А Лукич оказался необыкновенным, прямо-таки былинным рассказчиком. Так и виделся он нам сидящим на резной лавке, под образами, в лёгких берестяных лаптях да с певучими гуслями в натруженных руках. До того ладно, складно и ловко у него получалось повествование, что его слова, словно речные бусинки-жемчужинки, сами собой нанизывались на тонкую, но прочную ниточку сюжета.
— Дедушка, расскажи нам что-нибудь этакое, из своей долгой жизни, — попросили мы, подкладывая дровишек в костёр. — Ночи сейчас длинные, летние, торопиться нам некуда.
— Да и мне особо спешить некуда, — усмехнулся в усы старик. — Поговорить-то я, паря, люблю, только вот поговорить толком и не с кем. Ну, тогда слушайте, коли и впрямь вам интересно. Расскажу я вам одну быль. Только вот, поверите вы мне или нет, даже и не знаю. Но дело ваше!
А случилась эта удивительная история в конце восьмидесятых годов, в самое смутное и неспокойное время. А места у нас тут отродясь глухие, таёжные, зверовые. Приехал тогда в нашу глухомань один мужичок, на место погибшего лесничего. Трофимом его звали. Поселился Трофим в покосившемся, но ещё крепком домике бывшего лесничего, километрах в десяти от крайнего деревенского дома, на отшибе. Жил он один, без семьи, без детей. Переезд в такую глухомань ничуть не омрачил его существования, даже наоборот. Возраст под сорок лет требовал отдаления от людей, тишины и уединения. Его неудержимо потянуло подальше от мирских забот, городской суеты и навязчивого людского сочувствия. Трагедия у него в жизни случилась страшная, непоправимая. Потерял он разом и жену-красавицу, и дочку единственную, кровиночку. Погибли они в жуткой автокатастрофе, сгорели заживо. А тут места глухие да тихие, рядом только одна наша маленькая деревенька, в которой жили в основном одни старики да старухи. А кто помоложе, кто не мечтал о городской жизни, тот тайгой жил, промышлял. Вот он и уехал в эту глухомань, подальше от людей, со своей неизбывной печалью на душе.
Местные-то поначалу, конечно, насторожились. Трофим людей сторонился и дружбу ни с кем водить не хотел, всё больше молчал да хмурился. Жил один на своей заимке, появлялся в деревне только раза два в месяц, не чаще. Закупал продукты в местном захудалом магазинчике и вновь уходил в тайгу, на свою заимку. Но вскоре деревенские привыкли к необщительному, угрюмому леснику. Хоть и был он нелюдимым бирюком, но работу свою знал туго и выполнял добросовестно, спуску никому не давал: ни браконьерам, ни порубщикам. С местными мужиками Трофим довольно быстро нашёл общий язык. Все деревенские, кто тайгой жил, сами были потомственными таёжниками и хорошо понимали, что в тайге железный порядок должен быть.
А лет двадцать пять назад, ещё до приезда Трофима, жила в этой деревне одна семья, и был у них сын, парнишка лет шестнадцати. Хулиганистым да злобным, как цепной кобель, рос этот парнишка. Много горя и слёз принёс он своим родителям. А когда вырос, то в город подался, в самую гущу криминала, и больше о нём никто не слыхивал. И вот спустя четверть века, он вновь объявился в родных краях. Сейчас таких называют «новыми русскими», а по мне, так просто бандит с большой дороги! Только вот приезжал он в родные места не память родителей своих умерших почтить, не могилкам поклониться, а в тайгу — поохотиться с дружками, да зверя вволю пострелять для забавы. Наведовались они обычно в деревню раз или два в месяц, хозяева жизни, мать их! Брали в проводники Ефима, местного деревенского охотника, платили ему хорошие, шальные деньги, вот он, бедолага, и соглашался, куда деваться. А били они всё подряд, без разбору, в любое время года, ничем не гнушались. А зверя любили бить крупного, ради удали: лося им подавай, матёрого кабана-секача или медведя.
Встретились они как-то и с Трофимом, когда в очередной раз в деревню приехали на своё кровавое баловство. Но лесник их сразу жёстко предупредил, глядя в наглые глаза: если будут безобразничать в лесу, разговор будет короткий, хозяйничать им он тут не даст. На что те только рассмеялись ему в лицо и открыто, с угрозой заявили, что однажды уже показали, кто здесь главнее, явно намекая на бесследно пропавшего предыдущего лесника. Слушок по деревне, конечно, ходил глухой, что не без их участия исчез прежний лесничий. Но доказательств никаких не было. Тайга молчала, хранила свою тайну.
И вот, как-то летним деньком, Трофим делал обычный обход своего дальнего участка, как вдруг услышал гулкие выстрелы. «Кто же в эту-то пору стрелять вздумал? — насторожился он. — Ведь лето сейчас, у зверей самое время потомства, гнездования!» И Трофим со всех ног побежал на то место, откуда слышались выстрелы. Но, видать, слишком торопился, не смотрел под ноги: зацепился ногой за торчащий из земли острый сучок и со всего маху упал. Только хотел встать, отряхнуться, как от сильного удара прикладом по затылку вновь рухнул лицом в мох и потерял сознание.
Когда Трофим очнулся, был уже глубокий вечер. Он лежал связанный, примотанный к шершавому стволу сосны. Руки его были сильно и безжалостно стянуты за спиной вокруг тонкого деревца, а рот перехвачен какой-то грязной бечёвкой, да так туго, что ни крикнуть, ни пошевелиться не было никакой возможности. Пока он был в отключке, гнус поработал над ним на славу. Лицо сильно распухло и горело огнём от бесчисленных укусов комаров и мошки, глаза заплыли и почти не открывались. «Вот же гады! — пронеслось в его затуманенном мозгу. — Не захотели брать грех на душу, а оставили связанного одного в тайге, на верную и мучительную смерть». Видать, хорошо знали, что делали. В таком состоянии человек вряд ли долго протянет. Гнус и дикие звери быстро сделают своё дело, и концов никаких не найдёшь. Трофим тщетно пытался освободиться, извиваясь ужом, но ничего у него не получилось, только все руки в кровь истёр о грубую кору да весь измучился до полного изнеможения.
И вот наступила ночь. Чёрная, таёжная, полная шорохов и неясных звуков. Трофим лежал без сил, со страхом прислушиваясь к ночным таёжным голосам. Страшно ему стало так, что сердце сжималось ледяной рукой, — никому не пожелаешь такого. Так он и пролежал, прикрученный к сосне, до следующей ночи. Уже и не соображал ничего: то приходил в сознание, то вновь проваливался куда-то в липкую, голодную пустоту. И вот в один момент, когда силы уже совсем оставили его, вдруг почувствовал Трофим, что кто-то невероятно сильный и большой легко, словно пушинку, поднял его с земли и, нежно прижав к себе, как малого ребёнка, понёс куда-то сквозь чащу. Он запомнил только запах этого лесного великана, когда тот прижал его к своей груди. Запах был удивительно знакомым, родным, успокаивающим. Так пахнет тайга после тёплого летнего дождя: прелью, грибами и озоновой свежестью. А что было дальше? Трофим уже не помнил, снова впал в глубокое, спасительное забытье.
Проснулся он в своей собственной избушке, именно проснулся, как будто всё пережитое было лишь страшным ночным кошмаром, а не явью. Только вот обезображенное, опухшее лицо, да стянутые, покрытые запёкшейся кровью руки говорили ему, что это ему ничего не привиделось, а всё было на самом деле. Долго ломал голову Трофим, кто же был его таинственный спаситель, и почему он принёс его именно в избушку, аккуратно уложив на лежанку? Но так ни к чему разумному и не пришёл. Не один раз он потом пытался найти то самое место, где его к сосне привязали, но так и не нашёл, хоть и обыскал всё вокруг на несколько километров. Пытался он и проводника Ефима выспросить по-свойски, но тот побледнел и сказал, что всё это время спиной мучился, из дому не выходил и вообще ничего не знает и знать не желает.
До самой зимы не было слышно ничего про того «нового русского». Больше он в деревне так и не появлялся. А вот в декабре, перед самым Новым годом, произошёл ещё один случай, уже последний. Трофим тогда дрова готовил недалеко от заимки. И прямо к нему, шатаясь и озираясь, вышел из тайги тот самый Ефим. Глаза у него были совершенно безумные, он весь трясся и талдычил про какое-то страшное, лохматое существо, что напало на них в урмане. Только он один и остался жив, а те, городские, в тайге остались навсегда. Куда делись? Не знает и знать не хочет. А ему просто повезло. Он задержался тогда, до ветру ему срочно надо было отойти. Пока он делал свои дела, вдруг услышал истошные выстрелы да дикий, нечеловеческий звериный рёв. И вдруг всё стихло в один миг. Когда он всё же осмелился подойти поближе к месту бойни, то увидел только огромные, оставленные на снегу следы, уходящие в глубь тайги, и больше ничего: ни следов товарищей, ни их самих.
Приезжали потом из района, долго разбирались, собаками рыскали. Но никаких следов так и не нашли, а что они могли там найти? Когда два дня подряд мела сильная метель, всё наглухо замело снегом. И с ищейками их искали, но так никого и не нашли. Дело, конечно, быстро замяли, списали всё на роковой несчастный случай. Зачем народ пугать разными небылицами? А Ефиму строго наказали молчать и не болтать лишнего. А эти городские охотнички так и исчезли без следа, сгинули в тайге.
А чуть позже, уже по весне, Трофиму случайно удалось самому увидеть на подтаявшем снегу следы какие-то непонятные, но явно не звериные. Как отпечатки босых человеческих ног на снегу. Но только намного крупнее, массивнее, раза в три больше обычных. Чьи это следы и кто их таинственный хозяин? Трофим так никогда и не узнал. Таких следов он никогда, ни раньше ни позже, в тайге нигде не встречал. Да и не рассказал он об этом никому. Зачем? Да и кто поверит? Да хоть бы и поверили — понаедут всякие любопытные варвары, учёные да журналисты, искать начнут, всю тайгу испоганят, да последнего зверьё распугают. А тайга много чего неизвестного да таинственного в себе скрывает, да пока ещё не дано это узнать никому, не пришла ещё та пора. Да и придёт ли когда-нибудь? Неизвестно!
Мы слушали деда Лукича, затаив дыхание. Вот живём мы в своём городе, далёкие от чудес, от дикой природы, от истинной жизни, и ожесточается наше сердце, засыхает помаленьку, как родник, которого тяжёлым камнем придавили. А после возникает в душе какое-то смутное воспоминание, или вдруг услышишь верное слово — и капелька по капельке родник начнёт пробиваться, поначалу робко, а затем всё смелее и смелее, и вот он уже зажурчал в полную силу, и дарит живительную влагу всему живому. Так и мы, вот сейчас, слушали деда, и волновало нас что-то, и поднималось в наших душах что-то давно забытое, далёкое и светлое.
Меж тем на востоке, над чёрной кромкой леса, заалело. Потянуло свежим утренним ветерком. Запели первые ранние птицы. Дед Лукич, тихо охая и кряхтя, поднялся с бревна и, размяв свои затёкшие от долгого сидения ноги, произнёс нараспев:
— Ну что, спасибо вам, ребятушки, за душевную беседу. Пойду я. Давно я так ни с кем не общался. Счастливо вам оставаться!
— Дедушка, а что с Трофимом-то? Что с ним? Где он сейчас? — спросили мы хором.
Дед лукаво улыбнулся в свою седую бороду.
— Так что с ним станется? Жив-здоров, живёт в нашей деревне, потихоньку свой век доживает!
— Интересно! Вот бы нам познакомиться с ним поближе! — воскликнул Сёма.
— Так вы уже и так познакомились! — усмехнулся старик, надевая выцветший картуз.
— Погоди, дедушка, так ты и есть тот самый лесник? Так ты это про себя всё рассказывал?
— Я и есть! Паря! — весело блеснул он глазами.
И, улыбнувшись нам в последний раз своей лучистой улыбкой, пошёл старый дед не торопясь прочь по росистому, цветущему лугу, в сторону своей тихой деревушки. А мы стояли и долго смотрели ему вслед, пока его тёмный, одинокий силуэт не растаял в белом предрассветном тумане.