Весна — поистине благодатное, славное время года, когда весь мир вокруг пробуждается от долгого, цепенящего зимнего морозного сна. Всё цветёт, распускается и благоухает пьянящими таёжными ароматами. Просыпаются, весело звеня, студёные таёжные ключи. Река взбухает от обильной талой воды, поднимая буграми на плёсах игольчатый, посеревший лёд, ломает его с хрустом, крошит в ледяную кашу, двигает тяжёлыми пластами, устраивая грозные заторы. И вот она уже не просто шумит, а глухо грохочет, с маху ударяя льдину о льдину. Плачут проснувшиеся берёзы, роняя с изломанных веток, трещин и глубоких надрезов прозрачные, как слеза, светлые капельки сока. Весело, заливисто поют вернувшиеся лесные птицы, искренне радуясь тёплому весеннему солнышку.
Любил эту пору всей душой старый Михеич. А дедушку Михеича я знаю с самого детства, хотя, если по чести, да кто ж в нашей небольшой лесной деревеньке не знает этого кряжистого, убелённого сединами таёжника? Он по всей округе на много вёрст известен своей мудростью и бывалостью. Сорок с лишним годков Михеич таёжничал, промышлял дикого зверя, исходил эти урманы вдоль и поперёк. А сегодня мы с ним вдвоём выбрались на рыбалку на тихую таёжную речку, что прячется в густых ельниках неподалёку от нашей деревни. Михеич был давним, ещё довоенным, другом моего покойного деда. У самого Михеича ни детей не случилось, ни семьи. А ко мне он относился по-отечески, с какой-то щемящей сердце любовью и трогательной заботой. Да и мне он всегда был как родной, ведь мой-то дед ушёл совсем рано, я его даже и не помню толком.
«Пока был молод, всё некогда было, — смеясь, отвечал Михеич, когда его изредка спрашивали о семейном положении. — А потом уж и вовсе поздно стало заводить семью. Да и какой из меня, скажи на милость, семьянин, когда я дома-то отродясь редко бывал? Всё по тайге, родимой, обитался. Она, тайга-матушка, мне всё и заменила: и семью, и детей, и дом родной. Так бирюком всю свою долгую жизнь и прожил».
А вечерком, после удачной рыбалки, мы уютно устроились возле ярко горящего, потрескивающего костра на невысоком, заросшем иван-чаем берегу таёжной реки. В закопчённом походном котелке булькала, источая умопомрачительно вкусный запах, наваристая ушица из свежепойманных серебристых хариусов. В костре весело потрескивали смолистые сухие дровишки, а вокруг нас шелестела бескрайняя тайга, убаюкивая могучими кронами вековых корабельных сосен. Михеич неспешно подбросил в огонь ещё охапку сухих дровишек, задумчиво поворошил их обгорелой палкой, а потом внимательно посмотрел на меня и, навеянный какими-то своими далёкими воспоминаниями, вдруг спросил:
— А знаешь, Сашка, у меня ведь один раз удивительный случай произошёл. Было это ещё в мои далёкие молодые годы. Тогда я в тайге на охоте промышлял, так ты, может, и не поверишь, но меня в тот раз сам Михайло Потапыч от верной, неминучей гибели спас! Но не в буквальном смысле, конечно, не как в сказках бывает, а очень даже натурально. Однако ж не без его прямого участия всё вышло! Если бы тогда не топтыгин, то вряд ли бы я сейчас сидел тут, у этого костра, и с тобой, паря, разговаривал! Так вот ты слушай внимательно, чего тогда приключилось!..
Это как раз после войны было. Совсем немного времени прошло, как пушки стихли. Лет мне тогда было примерно столько, как тебе сейчас. Жили мы вдвоём с дедом Матвеем. Родителей-то я своих совсем не помню, померли они, когда я ещё совсем несмышлёным мальцом был, хвори какие-то косили в те годы страшно. Вот дед Матвей и заменил мне и отца, и мать. Дед мой настоящим таёжным охотником был, из тех, про кого говорят — кремень. Зверя в тайге добывал честно, пушнину всякую, и меня с измальства к этому суровому ремеслу приучал. К шестнадцати годам я уже всю охотничью премудрость освоил, и сноровка была знатная на зверя ходить. Не боялся ничего, один в тайгу хаживал, не плутал.
А помню я всё это, Сашка, до самых мельчайших подробностей, будто вчера всё было. Весной это случилось, в мае. Дед мой тогда приболел немного, занемог, да и возраст давал о себе знать — под семьдесят ему тогда уже перевалило. А с продовольствием в ту пору было совсем худо, откровенно голодали мы. Из лебеды да крапивы жидкую похлёбку варили, чтобы хоть как-то живот набить. Вот мне и пришлось одному ходить в тайгу и добывать пропитание. Была у нас с дедом в тайге маленькая, но уютная зимовьюшка, рубленая, надёжная. Рядом, по сосновому хребту, раскинулся большой глухариный ток. Солонец тоже недалече был, если считать таёжными мерками, а не вёрстами. Дед всегда строго наказывал мне, чтобы я не ленился и соль затаскивал на солонцы, чтобы, значит, звери хорошо ходили, знали место. Соль-то я, конечно, носил исправно, но на самих солонцах до этого случая один ни разу не сидел, только глухариный ток по весне иногда проведывал.
Как я уже сказал, время было смутное, послевоенное. Война только-только закончилась, а вместе с миром на землю выплеснулось много всякой человеческой мути. В тайге тогда разного лихого люду, варначья, шастало видимо-невидимо. Кто от властей да правосудия в глухих таёжных дебрях хоронился, кто с законом был не в ладах, а были и такие, кто от войны прятался, беглые да дезертиры совестливые и не очень. Тайга большая, любого спрячет, укроет с головой. Много тогда нашего брата, простого охотника, от их рук кровавых безвинно пострадало. Таёжный зверь, он хоть и лютый, но повадки его ты знаешь, они предсказуемые. А вот от этих варнаков никогда не знаешь, чего ожидать. Могут просто забрать ружьё и последние продукты, а могут запросто и жизни лишить, и концов в тайге не сыщешь. Тайга она никому ничего не расскажет, всё скроет. Хоть и голодно было в ту пору, но многие от греха подальше вообще не ходили в тайгу, боялись этого лихого люду пуще дикого зверя. Ну а я, хоть мне и боязно было до жути, но в эти майские дни всё же решился сходить на солонцы. Не подыхать же с голоду нам с дедом! Заодно и соли кусок каменной с собой прихватил, чтобы на солонце оставить.
На вечерней зорьке я уже был на месте. Скрытых сидей на солонцах никто не строил, и я устроился за большой, обросшей мхом валежиной, что лежала неподалёку. Мой запах по-умному утягивало вниз по ближайшему холодному ключу, а звери к солонцам обычно спускались по крутому склону, с другой стороны. Просидел я так не шелохнувшись до самого рассвета, но так никого и не дождался. А к утру вдруг сильно похолодало, иней пошёл по траве. Ну, думаю, хватит мёрзнуть без толку, пора до избушки идти да обогреваться. Но уйти я не успел. Вдруг послышались тяжёлые шаги приближающегося зверя. А это оказался крупный самец изюбра, рогатый, красивый. Шёл смело, с хорошо слышным стуком копыт по утоптанной тропе. Повезло мне тогда несказанно, добыл я этого оленя с первого же выстрела. Освежевал тушу, с собой взял совсем немного, чтобы дотащить. Остальное мясо всё лапником прикрыл от птиц и думал, что позже, на следующий день, мясо на стан перетаскаю волокушей.
К избушке я возвращался уже ближе к обеду, уставший, но довольный. Но когда сквозь стволы деревьев я увидел очертания моей зимовьюшки, меня вдруг насторожил запах дымка от костра. А я ведь никакого костра не оставлял, уходя! Явно кто-то чужой хозяйничал в моей избушке. Ближе я не стал соваться, а решил издали, из-за густого ельника, поглядеть, что за чужаки в моей избушке обосновались да костёр жгут. Но тут я немного сплоховал, они оказались хитрее, чем я думал. Их двое было: один возле костра гоношился, что-то в котелке варил, а другой, видать, издали наблюдал, меня высматривал, специально в секрете сидел. Вот он-то и приложил мне чем-то тяжёлым сзади по затылку. Свет померк. Очнулся — руки назад туго скручены, верёвкой стянуты, и бросили меня возле избушки, как зверя какого подзаборного. Рассказывать не буду, чего мне пришлось пережить тогда, пока я лежал связанный и беспомощный. Думал, что всё, конец мне пришёл, отмучился. По их злобным, перекошенным лицам и отрывистым разговорам я сразу понял, что они не оставят меня в живых, зачем я им нужен, лишний опасный свидетель? Прикопают где-нибудь в тайге, и всё, ищи-свищи потом ветра в поле.
Немного мякоти да требухи лежало у меня в походном холщовом мешке, и они сразу поняли, что я крупного зверя добыл. Велели мне показать им то место, где я мясо оставил. А что было делать? Так со связанными руками, шатаясь от удара, я и пошёл с ними к солонцам дорогу показывать.
А в тех местах жил косолапый. Здоровенный мишка, я тебе скажу, Сашка. Дед Матвей всё говорил мне, что этот топтыгин уже давно тут хозяйничает. Но бояться его не надо, он смирный, с пониманием. Живёт своей медвежьей жизнью, никому не мешает. К избушке близко не подходит, не пакостит, других молодых медведей-нахлебников отваживает, никого не пускает на свою законную территорию. Дед с этим медведем мирно уживался, уважал его. И я пару раз видел того медведя, правда только издали, дед Матвей мне его показывал. Действительно, очень огромным и страшным мне он тогда показался, настоящий хозяин.
А весной, после долгой зимней спячки, медведи, сам знаешь, очень злые. Подкожного сала почти не осталось, мало и подходящей для медведя пищи, а тут его ещё и блохи донимают, да клещи впиваются. Вот из-за этих кусачих паразитов весенние медведи, видимо, и становятся особенно злыми и раздражительными. После зимней спячки мишка любит купаться в золе старых кострищ, с наслаждением погружается в муравейники, катается по ним, чтобы избавиться от этих нательных паразитов. А как тут не озвереешь, когда по тебе целые полчища этих тварей ползают и не дают покоя ни днём, ни ночью, кусают и кусают беспрестанно.
Так вот, тот медведь, видать, учуял свежий запах крови и пришёл по нему прямо к тому месту, где я мясо оставил. А если голодный весенний мишка нашёл себе добычу, то он уже никому и ни за что её не отдаст, будет яростно защищать до последнего от любого, кто бы ни приблизился. Вот он нас и встретил со всей своей дикой, необузданной злостью, как только мы приблизились к схрону. Дедово ружьё для такого медведя — что слону дробина, с одного выстрела не завалишь, да ещё и угадать надо точно по убойному месту. А этот варнак, который у меня ружьё забрал, видать, стрелок был совсем никудышный. Увидел медвежью тушу, что на дыбы встала, заорал со страху и пальнул в него, да не попал куда надо, а только ранил, разозлив ещё больше. Мишка взревел от боли так, что тайга содрогнулась, и со всей звериной яростью на нас кинулся. Я-то тогда поперёд них шёл, дорогу показывал, а когда медведь почуял нас да на задние лапы встал, тот, который с моим ружьём был, со страху толкнул меня что есть силы прямо под зверя. Я и завалился сразу лицом в снег, руки-то у меня за спиной связаны были, ни сгруппироваться, ни удержаться. Вот это-то меня и спасло!
Медведь после выстрела сразу в нашу сторону бросился, а те двое, обезумев от ужаса, кинулись бежать от него, ломая кусты. А куда ты от такого разъярённого медведя убежишь? Я-то знаю! Он оленя накоротке догоняет, а уж человека и подавно. Слышал я, как они, бедняги, кричали, жуть просто, я тебе скажу, до сих пор в ушах стоит. А я кое-как, на одних коленях, поднялся, да в другую сторону, что было сил, быстрее от того страшного места. Добрался до избушки, а там костерок ещё горел. Я быстренько из огня уголёк выкатил, волоком к рукам подгрёб и верёвки пережёг. А как освободился — быстрее ветра в деревню побежал, ног под собой не чуя.
А после, конечно, мы вернулись на место с мужиками. Отыскали тех бедолаг, там же, на месте, и похоронили по-человечески. Хоть и варнаки они были, а всё же как-никак людского племени. Негоже было оставлять их на съеденье зверю, не по-христиански это. А Мишку этого мы так и не нашли потом, сколько ни искали по тайге. Может, ушёл куда подальше, да и околел от раны, этого я не знаю и знать не могу. После этого случая я не встречал его больше в тех местах. Судьба моя в тот день, видать, ко мне была особо благосклонна, два раза беду лютую отвела: и от рук этих варнаков, и от когтей того медведя. Вот, паря, как в жизни-то бывает, никогда не знаешь, каких сюрпризов тебе жизнь может преподнести, каких страшных испытаний!
Михеич замолчал и больше не проронил ни единого слова, только заворожённо смотрел на затухающий, мерцающий алыми углями костерок и думал о чём-то своём, глубоко личном. Я не стал больше тревожить деда расспросами и отвлекать его от этих горьких мыслей, прилёг поближе к ласковому теплу костра, на охапку свежего лапника, и незаметно задремал под тихий рокот таёжной реки.