Озеро это на картах не значилось. А если и значилось, то под каким-нибудь номером — таких безымянных озёр в Республике Коми тысячи. Но местные называли его Чёрным. И не за цвет воды — вода там была чистая, студёная, с зеленоватым отливом. А за то, что происходило на его берегах каждые несколько лет.
Пропадали парни. Молодые, здоровые, одинокие. Уходили — и не возвращались. Ни тела не находили, ни следов, ни лодок перевёрнутых. Как будто вода заглатывала их целиком, без остатка.
Про озеро ходила легенда. Говорили, живёт в нём русалка. Не такая, как в сказках — с рыбьим хвостом и венком из кувшинок. А другая. Страшная. Женщина с бледным лицом и волосами чёрными, как омут. Выходит она на берег в июльские ночи, поёт — да так, что у мужика сердце останавливается, а ноги сами несут к воде. И кто песню эту услышит — пропал. Не в том смысле, что утонет. А в том, что уйдёт за ней — и больше его никто не увидит.
Старики крестились, когда речь заходила об озере. Молодёжь — та посмеивалась. Но к озеру всё равно не ходили. Даже днём. Даже за ягодой. Обходили стороной.
Максим приехал в эти края в конце июня. Он был геолог — молодой, двадцать шесть лет, только после института. Послали его в экспедицию: брать пробы грунта, делать замеры, отмечать на картах перспективные участки. Работа скучная, казённая, но Максим радовался: всё лучше, чем в кабинете сидеть. Он вообще любил север. Любил эту землю — суровую, молчаливую, нетронутую. Любил комаров, туманы над рекой, запах хвои и сырого мха. Что-то в этом было — настоящее. Не то что в городе.
Поселили его в деревне — несколько домов на берегу реки, школа, магазин-развалюха, покосившийся клуб. Деревня жила своей жизнью — тихой, неспешной, как вода в заводи. Мужики рыбачили и охотились, бабы обихаживали огороды, старухи судачили на лавочках. Максим снял комнату у одной такой старухи — бабы Нюры, сухонькой, говорливой, с вечно поджатыми губами.
В первый же вечер, за чаем, баба Нюра его предупредила:
— Ты, парень, к озеру-то не ходи. Понял? Особливо на ночь глядя.
— К какому озеру? — спросил Максим.
— К Чёрному. Тут у нас одно такое. Версты три будет, за леском. Не ходи.
— Почему?
Баба Нюра поджала губы ещё сильнее. Перекрестилась на образа.
— Русалка там, — сказала она шёпотом. — Заманивает.
Максим улыбнулся.
— Баб Нюр, какие русалки? Двадцать первый век на дворе. Спутники летают, марсоходы по Марсу ездят. Русалок не бывает.
— Не бывает? — старуха посмотрела на него с жалостью, как на несмышлёныша. — Ваньку Кривого помнишь?
— Не знаю никакого Ваньки.
— Ну да, откуда тебе. Ванька — он три года назад пропал. Хороший парень был. Тракторист. Пошёл к озеру — рыбы, говорит, наловлю. И пропал. Лодку нашли — пустая. Весло в воде плавает. А его нет. И не нашли. Через год — Колька пропал, сын почтальонши. Тоже к озеру пошёл. Тоже нет. А позапрошлым летом — Лёшка Малышев. Тот вообще не рыбак был. Говорил — пойду, посмотрю, что за озеро. И с концами.
Максим перестал улыбаться.
— Может, утонули просто? Озеро — оно опасное. Водоросли, коряги на дне...
— Коряги... — баба Нюра покачала головой. — Ты молодой, крови горячей. Вот и не веришь. А ты поспрошай людей. Они тебе расскажут. У нас тут каждый про русалку знает. И про песню её. Кто песню услышит — тому конец. Заберёт.
Максим пожал плечами. Но ночью, лёжа в постели, он долго не мог уснуть. Ворочался, думал. Три парня пропали. Три здоровых мужика. И никто не знает — куда, почему, что случилось. Может, и правда — утонули. А может — уехали. Деревня глухая, тоска смертная. Взяли и сбежали. А народ сказки придумывает.
Он решил: завтра схожу. Посмотрю. Днём, при свете. Какие русалки — смех один.
Озеро оказалось именно таким, как он представлял.
Круглое, как тарелка, обрамлённое тёмным ельником. Вода — спокойная, тяжёлая, зеленовато-чёрная в тени деревьев. На поверхности — ни ряби, ни всплеска. Тишина стояла такая, что звон в ушах. Даже птицы здесь не пели. Даже комары — и те куда-то пропали.
Максим постоял на берегу. Поднял камешек, бросил в воду. Круги разошлись — медленные, ленивые. И снова тишина.
Он обошёл озеро по кругу. Никаких следов. Ни лодок, ни кострищ, ни мусора — ничего. Как будто люди сюда вовсе не ходят. Только тропинка узкая, заросшая, вела от деревни — и терялась в осоке.
Он хотел уже повернуть назад, как вдруг заметил что-то на дальнем берегу.
Избушка.
Старая, приземистая, вросшая в землю. Крыша поросла мхом, окна заколочены. Но из трубы вился дымок.
Максим замер. Кто тут живёт? В такой глуши?
Он хотел подойти ближе, но что-то его удержало. Какое-то смутное, необъяснимое чувство. Он постоял ещё немного и ушёл.
Но мысли об озере и об избушке не шли у него из головы.
Две недели он честно работал — брал пробы, делал замеры, писал отчёты. Деревенские к нему привыкли. Спрашивали про город, про спутники, про марсоходы — он рассказывал. Мужики приглашали на рыбалку. Бабы угощали пирогами. Жизнь шла размеренно, спокойно.
Но каждую ночь Максиму снился один и тот же сон. Озеро. Лунная дорожка на воде. И женский голос — тонкий, протяжный. Он звал его по имени. Максим просыпался в поту и долго лежал с открытыми глазами, слушая ночную тишину.
Однажды в разговоре с местным дедом — старым Егорычем, который знал все окрестные леса на сто вёрст, — он осторожно спросил:
— Егорыч, а что за избушка там, у озера?
Дед помрачнел.
— А ты уже был там?
— Мимо проходил.
— Мимо... — Егорыч пожевал губами. — Там раньше лесник жил. Давно. Ещё до меня. Потом помер. А избушка осталась. Сейчас там... — он осёкся.
— Кто?
— Никто. Не знаю. Не ходи туда, парень. Нечего тебе там делать.
Максим не унимался. Пошёл к бабе Нюре. Та сперва вообще говорить не хотела, а потом, после долгих уговоров, рассказала.
— Живёт там одна... — зашептала она, оглядываясь, будто кто-то мог их подслушать. — Не из наших. Чужая. Лет десять назад появилась. Молодая была, красивая. Спрашивали — откуда? Молчит. Кто такая? Молчит. Сперва в деревне жила, в пустом доме. А потом — ушла. К озеру. В избушку ту. И живёт. До сих пор.
— А чего ж её не прогонят? Или не помогут? Может, она больная?
— Больная? — баба Нюра хмыкнула. — Она-то здоровая. Зато парни наши — мрут. Ты думаешь, просто так она там живёт? А чего парни один за другим пропадают? Ванька Кривой — он к ней ходил. Видели их вместе. Колька — тоже. Лёшка Малышев — тоже. Все к ней ходили. А потом — нету их.
— А она сама? С ней-то что?
— А что с ней? Живёт. Вон — дым из трубы идёт. Значит, жива. Только никто туда не ходит. Боятся.
Максим слушал и чувствовал, как внутри закипает любопытство. Нет, не любопытство даже — что-то другое. Азарт. Или предчувствие. Или то и другое разом.
В середине июля он снова пошёл к озеру. На этот раз — на закате.
Солнце садилось за ельник, окрашивая воду в медный цвет. Комары — вот они, тут как тут, зажужжали над ухом. Где-то в лесу крикнула ночная птица. А на том берегу, у самой кромки воды, сидел человек.
Максим замер. Человек сидел на большом валуне, обхватив колени руками, и смотрел на воду. Это была женщина.
Она была в тёмном платье — простом, деревенском. Волосы — длинные, чёрные, распущенные, падали ниже пояса. Лица Максим не видел — она сидела спиной. Но что-то в её позе, в наклоне головы, в том, как она сидела — неподвижно, как изваяние, — что-то в этом было завораживающее.
Он стоял и смотрел. Она его не замечала. А может, делала вид, что не замечает.
А потом она запела.
Голос был — негромкий, низкий, тягучий. Слова — не разобрать. Не по-русски, не по-коми — на каком-то совсем чужом языке. Или вообще без слов — просто звук, мелодия, идущая из самой глубины. Максим слушал — и не мог пошевелиться. Сердце стучало медленно, тяжело. В висках шумело. Ему казалось, что весь мир отодвинулся куда-то далеко-далеко, а осталась только эта песня, эта женщина, этот закат над озером.
Она замолчала. И повернулась.
Лицо у неё было бледное — не болезненной, а какой-то мраморной, ровной бледностью. Черты лица — тонкие, правильные. Глаза — большие, и в сумерках казались зелёными. Она смотрела прямо на Максима — не удивлённо, не испуганно. Спокойно. Как будто ждала.
— Здравствуй, — сказала она.
Голос — такой же низкий, как и песня, но слова прозвучали чётко, по-русски.
— Здравствуйте, — ответил Максим, чувствуя себя полным дураком. — Я не хотел мешать. Я просто... проходил.
— Здесь не проходят, — сказала она. — Здесь приходят. Или уходят. Третьего не дано.
Максим не нашёлся, что ответить. Стоял, переминался с ноги на ногу. Надо было уходить — но он не уходил.
— Как вас зовут? — спросил он наконец.
— А тебе зачем?
— Ну... познакомиться. Меня Максим зовут. Я геолог. Из города. Тут в экспедиции.
— Геолог, — повторила она, и в голосе прозвучала усмешка. — Камни изучаешь. А людей?
— Что — людей?
— Людей изучаешь?
Вопрос был странный. Максим пожал плечами.
— Людей не очень. Люди — они сложнее камней.
— Это верно, — сказала она. И добавила: — А меня Марьей зовут. Если тебе так нужно.
— Нужно, — сказал Максим и вдруг понял: да, нужно. Очень нужно.
Они помолчали. Солнце совсем село. Озеро стало чёрным. На небе проступили звёзды.
— Приходи завтра, — вдруг сказала Марья. — Если хочешь. Я тут всегда.
— Всегда — это когда?
— Всегда — это всегда. — Она поднялась с камня — легко, плавно, будто и не сидела. — Приходи на закате. Я тебе кое-что расскажу.
И ушла. Не оглядываясь. Чёрная фигура на фоне чёрного леса. Исчезла, будто растворилась.
Максим вернулся в деревню уже в темноте. Бабы Нюры не было — ушла к соседке. Он сел на крыльцо и долго сидел, глядя на звёзды.
«Не ходи», — сказал он сам себе. — «Не ходи. Это не к добру».
И на следующий вечер — пошёл.
Они стали встречаться каждый день.
Максим приходил на закате, садился на тот же валун, и Марья выходила из своей избушки — как будто чувствовала его приближение. Они сидели у воды и говорили. Вернее, говорил в основном он. Рассказывал про институт, про город, про экспедицию, про спутники и марсоходы. Она слушала. Иногда задавала вопросы — неожиданные, острые, не такие, какие задают обычные люди. Однажды спросила:
— А зачем люди в космос летают?
— Ну... чтобы знать. Чтобы исследовать. Человечество всегда стремилось к новому.
— А себя они знают? Себя они исследовали?
— В смысле?
— В прямом. — Она смотрела на него своими зелёными глазами. — Лететь на Марс — это просто. Сесть в ракету и полететь. А понять, почему ты живёшь так, а не иначе, — трудно. Почему один становится убийцей, а другой — святым. Почему один любит до гроба, а другой — до первой юбки. Этого никто не знает. И знать не хочет. Легче на Марс.
Максим молчал. Ему было не по себе от её слов.
О себе Марья почти не рассказывала. Обронит фразу-другую — и замолкает. Максим понял только: она не местная. Пришла откуда-то с юга, из-за Урала. Жила в городе, работала на заводе, была замужем. Муж умер — вот и всё. Подробностей не говорила. А Максим и не спрашивал. Чувствовал: нельзя. Боится она чего-то. Или не боится — а просто не хочет.
Однажды он спросил напрямую:
— Марья, а ты знаешь, что про тебя в деревне говорят?
Она усмехнулась.
— Знаю. Русалка я. Проклятая. Заманиваю парней в озеро.
— А это правда?
— Что — правда?
— Ну... что заманиваешь? Что парни пропадают?
Она долго молчала. Потом сказала:
— Приходили парни. Да. Приходили вот так же — на закате. Сидели тут. Слушали. А потом — уходили.
— Куда?
— Не знаю. Я — не сторож им. Пришли — ушли. Их дело.
— Но они пропали, — настаивал Максим. — Трое. За три года. И все — после того, как у тебя побывали.
— А может, не после того, а до того? — она повернулась к нему. — Может, они приходили, чтобы уйти? Может, я им помогала?
— В чём помогала?
— Понять, — ответила она тихо. — Себя понять. Они же мальчишки совсем. Жили в этой глуши, света белого не видели. Думали — вся жизнь такая: лес, река, трактор, самогон. А я им другое показывала. Что мир — большой. Что жизнь — одна. Что можно всё бросить и уехать. Они и уезжали.
Максим опешил.
— То есть они... живы?
— Откуда мне знать. Наверное, живы. Уехали — и всё. Может, в Сыктывкар. Может, в Москву. Может, ещё дальше. Главное — ушли. Из этого болота. Из этой тоски. Спаслись.
— А деревня думает — утонули.
— Деревня всегда так думает. Деревне легче в русалку верить, чем в то, что от них люди бегут. Обидно, знаешь ли. Стыдно. Как это — от нас, от хороших, от простых, от работящих — и бегут? Не может такого быть. Значит, русалка заманила. В омут утащила. Так проще.
Она замолчала. Максим смотрел на неё — и в голове у него всё переворачивалось.
— А ты сама? — спросил он тихо. — Ты-то чего не уедешь?
— А мне куда? — она пожала плечами. — Я здесь. И там — везде чужое. А тут... тут я сама по себе. Никто не трогает. Боятся — и пусть. Мне так спокойнее.
— Но ты же молодая, — сказал Максим. — Красивая. У тебя вся жизнь впереди. Неужели так и будешь тут, в избушке, одна?
Марья посмотрела на него долгим взглядом. И ничего не ответила.
Август. Ночи стали холоднее. Над озером вставал туман. Вода была чёрная и гладкая, как зеркало.
Максим приходил каждый вечер. И каждый вечер уходить становилось всё труднее. Его тянуло к ней — не физически даже, а как-то иначе. Будто Марья знала что-то, чего не знал он. Будто рядом с ней мир становился настоящим, а всё остальное — суетой, пеной, шелухой.
Экспедиция закончилась. Надо было уезжать. Он тянул. Неделю, другую. Писал отчёты, откладывал звонки, придумывал причины остаться.
Баба Нюра смотрела на него с подозрением.
— Ты чего такой? — спрашивала она. — Ходишь как в воду опущенный. Уж не захворал ли?
— Нет, баб Нюр, всё нормально.
— Нормально... — она качала головой. — Ты к озеру-то ходишь?
— Да нет. Работаю.
— Врёшь ведь. Видела я, как ты на закате за околицу уходишь. Смотри, парень. Доиграешься.
Максим отмалчивался.
Но однажды вечером — дело было в середине августа — он пришёл к озеру и не нашёл Марью.
Валун был пуст. Избушка стояла тёмная — дыма из трубы не было. Он подождал час, другой. Позвал — тихо, потом громче. Никто не откликнулся.
Максим подошёл к избушке. Дверь была приоткрыта.
Внутри было темно. Пахло сухими травами и ещё чем-то — горьковатым, терпким. На столе — свечной огарок. На полке — книги, какие-то тетради. На печи — старое одеяло. И больше ничего. Ни следов пропавших парней, ни таинственных амулетов, ни русалочьих гребней. Просто жилище одинокой женщины.
Он вышел на берег. Сел на валун. И тут увидел на земле, у самой воды, листок бумаги. Поднял. На листке — кривым, торопливым почерком: «Прощай, Максим. Не ищи меня. Я ушла. Ты был хороший. Ты — живи».
И всё.
Максим не спал всю ночь. Утром пошёл к Егорычу. Тот долго мялся, а потом сказал:
— Была она тут. Вчера. Пришла в деревню — сама, первый раз за сколько-то лет. Ни с кем не говорила. Зашла в магазин, купила хлеба и спичек. И ушла. По дороге на большак. Кто-то говорил — видели её на трассе, попутку тормозила.
— И куда она?
— А кто ж знает. Может, в райцентр. Может, дальше.
Максим помолчал.
— Егорыч, — спросил он глухо. — А парни те... они правда уехали?
Егорыч долго не отвечал. Потом вздохнул:
— Правда. Один в Воркуту подался. Другой — то ли в Ухту, то ли ещё куда. Писали матери, что живы. Только не возвращаются. А Лёшка Малышев — тот вообще в Питер укатил. Мать рассказывала: работает где-то, деньги присылает. Только стыдно им, что бросили деревню. Вот и молчат. А люди выдумывают.
Максим закрыл глаза.
— А она? — спросил он. — Марья? Она-то при чём?
— А ни при чём, — ответил Егорыч и сплюнул в траву. — Она просто жила тут. А парни сами к ней липли. Ты же видел её — красивая, молодая, глаза горят. А тут какие девки? Из соседней деревни — доярки, по стакан-другому самогона выпить да к мужу в стойло. Ну и шли к ней. Думали — она особенная. Думали — с ней другая жизнь начнётся. А она им просто говорила правду. Что жизнь — вот она, бери, не сиди на месте. Они и брали. Срывались — и уезжали. Кто в город, кто на заработки. А деревня — что? Деревня решает, что их русалка утопила. Потому что так спокойнее. Потому что если признать, что парни сами сбежали, — значит, деревня никому не нужна. А это — страшно. Страшнее любой русалки.
Максим слушал, и внутри у него что-то переворачивалось.
— А почему она сама-то?.. — начал он и осёкся.
— Чего сама?
— Почему с ними не уехала? С кем-нибудь из них?
Егорыч усмехнулся.
— А зачем ей? Она не за этим сюда пришла. Она, парень, не мужика искала. Она от людей пряталась. От прошлого. От того, что с ней было. А какое прошлое — не знаю. Не моё это дело. Но видно было — поломали человека. Сильно поломали. Она тут раны зализывала. А мальчишки эти — что ей мальчишки? Она им как старшая сестра была. Или как... не знаю. Как проводник. Покажет направление — и иди.
Максим молчал. Егорыч посмотрел на него и добавил:
— А ты, парень, не мальчишка уже. Ты взрослый. Если решишь за ней — думай. Хорошо думай. Потому что она — не простая. С ней легко не будет.
— А разве должно быть легко? — спросил Максим.
Егорыч ничего не ответил. Только рукой махнул.
Максим уехал из деревни через три дня. Сдал отчёты, собрал вещи, попрощался с бабой Нюрой. Та перекрестила его на дорогу и сунула в рюкзак пирожков.
— Живой остался — и слава богу, — сказала она. — А то я уж думала — и тебя русалка забрала.
— Не забрала, баб Нюр. Она не забирает. Она отпускает.
Старуха посмотрела на него долгим взглядом, но ничего не сказала.
В городе Максим пробыл недолго. Сдал материалы экспедиции, получил расчёт. Начальник предлагал новую работу — куда-то в Якутию, на три месяца. Максим отказался.
Он не знал, где искать Марью. Записок она не оставляла — ни адреса, ни телефона, ни даже фамилии. Просто «Марья». Да и имя ли это настоящее? Кто знает.
Он съездил в райцентр. Обошёл все места, где могла бы появиться одинокая женщина, — автовокзал, рынок, магазины. Никто не видел, не слышал, не знает. Потом поехал в Сыктывкар. Там — и подавно: иголка в стогу. Пробовал искать по социальным сетям — без фамилии и без фотографии это было безнадёжно.
Прошёл месяц. Второй. Третий.
Максим устроился на работу — в геологическую партию, которая моталась по всему Северу. Не потому, что нравилось. А потому, что в движении было легче. В поездах, в вертолётах, в палатках у костра — там голова была занята. А как останавливался — снова накатывало.
Странное это было чувство. Он не был влюблён — во всяком случае, не так, как это обычно бывает. Он не мечтал о ней, не вздыхал, не писал в блокнот её имя. Просто в груди поселилась пустота — ровная, спокойная, как вода в том самом озере. И он знал: пока не найдёт Марью — пустота эта никуда не денется.
Прошло два года.
Максим работал на Урале — в небольшом городе, затерянном среди лесистых холмов. Приехал туда на месяц, задержался на полгода. Снял квартиру, обжился. Работа была простая: составлял карты для местного карьера. Деньги небольшие, но на жизнь хватало.
Однажды вечером, в конце октября, он шёл по улице — тёмной, слякотной, освещённой редкими фонарями. Шёл бездумно, глядя под ноги. И вдруг услышал голос.
Нет — не голос. Песню.
Тихую, низкую, тягучую. Слов не разобрать. Не по-русски. Или вообще без слов.
Максим замер.
Песня доносилась из приоткрытого окна на первом этаже старого кирпичного дома. Окно светилось жёлтым, тёплым светом. Максим стоял и слушал — и сердце билось так, что, казалось, выпрыгнет из груди.
Он подошёл к подъезду. Поднялся на крыльцо. Дверь была открыта.
— Марья? — позвал он тихо.
Песня оборвалась. Тишина. Потом шаги — лёгкие, быстрые. Дверь распахнулась.
На пороге стояла она.
Похудевшая. С коротко стриженными волосами — не было больше чёрной гривы до пояса. В простом свитере и джинсах. Но лицо — то же самое. И глаза — те же. Зелёные. Глубокие.
Она смотрела на него — и молчала.
— Я тебя искал, — сказал Максим. — Два года искал.
— Зачем? — спросила она.
— Не знаю, — честно ответил он. — Наверное, чтобы сказать спасибо.
— За что?
— За то, что ты мне тогда показала. Что жизнь — вот она. Что не надо сидеть на месте. Что можно всё бросить и уехать.
Она усмехнулась — той самой усмешкой, которую он помнил.
— И ты бросил?
— Бросил. И уехал. И вот — приехал.
Они стояли в дверях. В подъезде пахло сыростью и кошками. Где-то за стеной плакал ребёнок. А они молчали — и это молчание было дороже любых слов.
— Заходи, — сказала Марья. — Чайник только вскипел.
Максим зашёл. Квартира была маленькая — комната и кухня. На стенах — полки с книгами. На подоконнике — герань. На столе — раскрытая тетрадь. Видимо, она что-то писала, когда он позвал.
— Ты пишешь? — спросил Максим.
— Пробую. Сказки. Для детей.
— Про русалок?
— Нет. Про людей.
Она разлила чай. Села напротив. Смотрела на него — изучающе, но без прежней настороженности.
— Рассказывай, — сказала она. — Как ты жил эти два года.
И он рассказал. Про экспедиции, про Север, про пустоту внутри, про то, как искал её — безнадёжно, без адреса, без фамилии. Про то, что не мог забыть.
Она слушала. И когда он закончил, сказала:
— А я думала — ты не придёшь.
— Почему?
— Потому что другие не приходили. Они уходили — и не возвращались. Я им была нужна как... как дверь. Выход. А когда выходили — дверь уже не нужна. Забывали. А ты — вернулся. Почему?
Максим помолчал. Потом сказал:
— Потому что ты для меня — не дверь. Ты — дом.
Марья отвела глаза. И впервые за всё время Максим увидел, как по её щеке скатилась слеза.
Они не стали жить вместе — сразу. Это было бы неправильно. Слишком много в ней было сломано, слишком глубоко сидел страх перед людьми. Максим это понимал. Он не торопил. Снимал квартиру в том же городе. Приходил по вечерам — просто посидеть, поговорить, помолчать.
Постепенно она оттаивала. Начала рассказывать о себе — понемногу, кусочками. Оказалось, муж был сильно пьющий. Бил. Ломал рёбра, ломал пальцы, ломал саму жизнь. Она терпела — куда деваться. А однажды он упал с моста — пьяный, зимой. Утонул. И она осталась одна. Без денег, без работы, без веры в людей.
Уехала. На Север. В глушь. Куда глаза глядят. Нашла ту избушку у озера — и осталась. Жила тихо, никого не трогала. А парни приходили — и она им не отказывала. Не в смысле — в постель, а в смысле — в разговоре. Просто выслушивала и говорила то, что думала. И они уходили, окрылённые. А она оставалась.
— Я думала — это моё наказание, — сказала она однажды. — Сидеть у озера, слушать чужие судьбы и никому не быть нужной по-настоящему. Думала — заслужила. За то, что не ушла от мужа раньше. За то, что терпела.
— Это не наказание, — ответил Максим. — Это — ожидание. Ты ждала.
— Чего?
— Меня.
Она засмеялась — впервые по-настоящему, открыто.
— Ты дурак, Максим.
— Знаю. Зато твой.
Прошла зима. Потом весна. Потом снова лето.
Максим и Марья так и жили — в том маленьком уральском городе. Он работал в геологической партии, она устроилась в библиотеку — сидела среди книг, читала, писала свои сказки. По вечерам они сидели на кухне, пили чай и молчали. Это было их любимое занятие — молчать вдвоём.
Однажды, в июле, Максим сказал:
— Слушай, а поехали туда.
— Куда?
— К озеру. К твоему. Вернее — к нашему.
— Зачем?
— Посмотреть. Попрощаться. Или наоборот — поздороваться. Как получится.
Она долго думала. А потом кивнула.
Они приехали в деревню в начале августа. Почти три года прошло с тех пор.
Деревня ещё больше сжалась, постарела. Несколько домов стояли заколоченные. Магазин закрылся. Но школа ещё работала, и баба Нюра была жива — встретила Максима у калитки, всплеснула руками:
— Живой! И с бабой! — Пригляделась. — Ой, да это ж... та самая...
— Та самая, — подтвердил Максим.
Баба Нюра перекрестилась, но уже без прежнего страха. Видно было: рада. Что живые. Что вместе.
К озеру они пошли под вечер. Дорога заросла совсем — видно, никто туда не ходил с тех пор, как Марья ушла. Избушка покосилась, но стояла. Валун на берегу — тот же.
Они сели на него, как тогда. Солнце садилось за ельник. Вода была чёрная, спокойная. Ни песни, ни голосов — только тишина. Но теперь эта тишина не пугала. Она была — правильная. Живая.
— Вот здесь всё и началось, — сказал Максим.
— Здесь всё и закончилось, — поправила Марья.
— Нет, — он покачал головой. — Здесь — только начало. Остальное — впереди.
Она положила голову ему на плечо. Так они и сидели — два человека на берегу Чёрного озера. Два человека, которых жизнь поломала — и собрала заново. Но уже не поодиночке. Вместе.
А в деревне с тех пор рассказывают новую легенду. Про русалку, которую не прокляли, а спасли. Которую заманивали парни — а она не шла. А потом пришёл один — и не заманивал. Просто позвал. И она откликнулась.
И никто больше не пропадал. Потому что озеро — оно просто озеро. И вода в нём — просто вода. А человек сам решает: тонуть ему или плыть.
И Марья когда-то тонула. А потом поплыла. Потому что нашёлся тот, кто поплыл рядом.