Утро у Алины было расписано по минутам, и каршеринг в этом расписании занимал ровно сорок минут. Доехать, отдать конверт, забрать другой, вернуть машину к обеду. Она открыла приложение во дворе, ткнула в значок, дождалась, пока фары мигнут и замок щёлкнет, и села за руль с тем выражением лица, с каким люди садятся в чужую машину — слегка брезгливо принюхиваясь и стараясь ничего не трогать лишний раз.
Сумку она бросила на пассажирское сиденье, ремень от сумки скрипнул по кожзаму. На экране телефона уже тикал счётчик: аренда пошла. Алина положила палец на холодную кнопку старта.
И не нажала.
Потому что в тишине ещё не заведённой машины, откуда-то снизу, из-под передней панели, раздался писк. Алина замерла с рукой на кнопке. Подумала на радио, но магнитола не успела включиться, экран её был тёмным. Подумала на телефон, взяла его, посмотрела: ни уведомления, ни звонка. Тишина. Она уже почти убедила себя, что показалось, и снова потянулась к старту.
Писк повторился. Длиннее. И в этот раз он точно шёл не из телефона, не из колонок и не из её головы.
Она опустила боковое стекло, как будто это могло помочь. Стало слышно двор: где-то скрёб лопатой дворник, капало с козырька подъезда. С улицы писк не доносился. Тогда Алина, чувствуя себя глупо, наклонилась к рулевой колонке, потом к бардачку, потом приложила ухо почти к самой панели. Звук был там. Внутри. За пластиком, ниже и глубже.
Она вышла. Куртку застегнуть забыла, пар повалил изо рта, под колесом блестела наледь поверх вчерашней лужи. Алина обошла машину спереди, постояла, послушала. Снаружи писк был глуше, будто его завернули в одеяло, но он был.
Алина наклонилась к щели между капотом и крылом. И писк раздался прямо под её ухом, обиженный, требовательный, совсем близко.
Несколько секунд она стояла так, согнувшись над чужой машиной во дворе, и ловила себя на одной очень неудобной мысли. Капот. Мороз. Звук, который перемещается вместе с железом, а не с воздухом. Кто-то маленький, кто залез туда, где ночью было теплее всего, и теперь не может вылезти.
«Так, — сказала она вслух, неизвестно кому. — Так-так-так».
Она вернулась в салон, села боком, ногами наружу, и после короткой возни с привычными автомобильными защёлками капот подался на узкую щель. Алина выбралась, приподняла капот ровно настолько, насколько он позволил, и остановилась. Из узкой щели на неё пахнуло тёплым железом, маслом и ещё чем-то живым, испуганным.
Она уже потянулась открыть шире, когда взгляд зацепился за наклейку на внутренней кромке. И почти одновременно она вспомнила, что в приложении видела раздел с правилами аренды. Там было про ответственность за повреждения и про то, что любое лишнее движение потом придётся объяснять.
Она отпустила капот.
Он упал обратно с гулким, неприлично громким на морозе хлопком. Писк на секунду оборвался — а потом возобновился, и теперь в нём было уже не «мне холодно», а «ты что вообще делаешь, меня же чуть не пришибло».
— Тихо, тихо, ты чего, — зашептала Алина щели, как будто щель могла её услышать и обидеться. — Я не нарочно.
Она достала телефон, стянула зубами перчатку с правой руки, чтобы включить фонарик. Снова заглянула в узкую щель, не трогая ничего внутри. Луч дрогнул в темноте — и где-то за чёрной коробкой блеснули два маленьких круглых глаза. Испуганных.
Полосатая спинка, вжатая в бок чёрного ящика. Лапки подобраны. Это был котёнок. Совсем мелкий, грязный и он смотрел на неё снизу вверх с выражением, которое Алина потом не могла описать иначе как «я тут вообще-то живу теперь, а вы кто».
— Ну приехали, — сказала Алина.
Приехали — в смысле никуда. Потому что машина была не её, капот открывать нельзя, котёнок сидел где-то у чёрной коробки в чужом подкапотном пространстве, где любое неверное движение могло обернуться повреждением и объяснениями, а до конверта, который надо отвезти, оставалось теперь, кажется, бесконечно далеко.
Она опустила капот, на этот раз аккуратно, придержав, чтобы не пугать. Села в салон. Счётчик аренды в углу экрана как ни в чём не бывало накручивал минуты. Алина посмотрела на него почти с уважением: вот кто тут по-настоящему ни о чём не переживает.
И нажала в приложении кнопку вызова поддержки.
Гудки. Потом музыка ожидания, бодренькая, на синтезаторе, зацикленная так, что третий такт всё время спотыкался об начало. Алина слушала её, рисуя пальцем по запотевшему лобовому стеклу кривую кошачью морду. Морда расплылась. Музыка оборвалась на полуноте, и в трубке возник голос — молодой, отрепетированно радостный.
— Здравствуйте, служба поддержки, меня зовут Дмитрий, чем могу помочь?
— Здравствуйте, Дмитрий. У меня тут необычная ситуация. Я взяла машину, ещё не заводила, и под капотом застрял котёнок. Он пищит, я его вижу, он сидит прямо на… на коробке такой, чёрной. Мне нужно, чтобы вы разрешили открыть капот или прислали кого-то, кто может это сделать, я его достану.
Пауза. Дмитрий молчал секунды три, потом осторожно кашлянул.
— Так, секундочку. Назовите, пожалуйста, номер автомобиля и последние четыре цифры номера, на который зарегистрирован аккаунт.
Алина назвала. Дмитрий уточнял, Дмитрий проверял, Дмитрий говорил «секундочку, уточняю» с регулярностью метронома. За окном капало с козырька. В углу экрана капали минуты.
— Значит, смотрите, — наконец сказал Дмитрий уже не так радостно. — Я не могу согласовать вмешательство в подкапотное пространство просто по звонку. У меня здесь нет подходящего основания открыть доступ без отдельного разрешения. С животными у нас… как бы это… я не вижу такой опции в системе.
— В смысле не предусмотрены? — Алина не выдержала и хмыкнула. — Он просто залез.
— Я вас понимаю, — сказал Дмитрий тоном человека, которого учили говорить «я вас понимаю». — Но я не могу согласовать открытие капота сам. Могу предложить завершить текущую аренду и выбрать другую машину поблизости. Вот буквально в соседнем дворе есть свободная.
— Дмитрий. — Алина закрыла глаза. — Если я возьму другую машину и уеду, эту заберёт следующий человек. Сядет, заведёт мотор. А там котёнок. Под капотом, рядом со всем, что начнёт крутиться и греться. Вы понимаете, что будет?
В трубке стало тихо. Дмитрий помолчал.
— Я вас услышал, — сказал он. — К сожалению, я не вижу основания согласовать открытие капота. Я очень сожалею. Хорошего дня, спасибо, что выбираете нас!
Короткие гудки.
И в наступившей тишине из-под капота снова раздался писк.
Алина посидела секунду, глядя на телефон. Потом на капот. Потом снова на телефон, где «спасибо, что выбираете нас» ещё горело на экране радостным баннером.
— Ну уж нет, — сказала она. — Никуда я не поеду.
Она перезвонила.
В этот раз музыка ожидания играла дольше. Алина успела выйти, обойти машину, подышать на руки, заглянуть в щель — глаза всё ещё блестели на месте, котёнок никуда не делся, только забился чуть глубже. Ответил другой оператор, женский голос, представилась Светланой. Алина рассказала всё с начала. Номер, цифры, котёнок, коробка, не заводила, пищит.
Светлана была мягче Дмитрия, но скрипт у неё был тот же самый, слово в слово, будто его выдают вместе с гарнитурой. Она не видит основания согласовать вмешательство. Технической неисправности по её экрану нет. Можно завершить аренду. Можно взять другую машину.
— Светлана, — сказала Алина, уже узнавая повороты этого разговора, как узнают второй круг по знакомой трассе. — А давайте я вам докажу, что там кто-то есть. Послушайте.
Она вышла, поднесла телефон к щели капота. Котёнок, как назло, замолчал. Алина постучала по крылу костяшками — тихонько, чтобы не напугать совсем. Изнутри ответили возмущённым, отчётливым писком.
— Слышали?
— Я… да, что-то слышала, — осторожно согласилась Светлана. — Но я по звуку не могу зафиксировать неисправность, понимаете? У меня нет такой опции в системе.
— А какая у вас есть опция? — спросила Алина. — Опция «подождать, пока он умрёт»?
Это вышло резче, чем она хотела. Светлана замолчала. Потом сказала, что передаст обращение, что зафиксирует, что ей очень жаль, и что хорошего дня. Снова короткие гудки. Снова баннер. Снова писк.
Алина включила диктофон.
Она поднесла телефон вплотную к щели, дождалась писка, записала. Прослушала — и сама вздрогнула, до того жалобно это звучало в записи, отдельно от всего, просто тонкий голос из темноты. Потом она сняла видео: фонарик, луч в щель, и в глубине, между шлангами, два горящих глаза, моргнувших прямо в камеру.
С этим арсеналом она пошла на третий заход.
Третьего оператора звали, кажется, снова Дмитрий — или это был тот же, Алина уже не была уверена, голоса начали сливаться. Она про себя стала их нумеровать. Этот был третий. Она сказала, что у неё есть запись и видео, и попросила принять их как подтверждение. Оператор попросил прислать материалы в обращении. Сказал, что передаст в технический отдел. Сказал про другую машину в соседнем дворе.
— Я знаю про машину в соседнем дворе, — устало сказала Алина. — Мне про неё рассказывает каждый из вас. У вас там что, она одна на весь скрипт?
Четвёртый оператор. Пятый. Алина потеряла счёт, потом нашла снова, потом окончательно сбилась. Она повторяла одно и то же разным операторам в трубке, и под конец начала узнавать формулировки наизусть, проговаривать их вместе с операторами, как припев. «Вмешательство в подкапотное пространство не допускается». «Я вас услышал». «Я понимаю ваше беспокойство». «Давайте я уточню».
Она ходила вокруг машины кругами, чтобы не замёрзнуть. Ноги замёрзли, потом она перестала их чувствовать. Перчатки она снимала и надевала раз десять — снимала, чтобы листать телефон, надевала, чтобы согреть руки между звонками. Кофе из бумажного стакана, который остался в подстаканнике с прошлого арендатора — нет, это был её кофе, она же его купила утром, господи, как давно это было утро, — кофе остыл, и она допила его залпом, холодный и горький.
Подошёл сосед с собакой — маленькой, дрожащей, в комбинезоне. Заглянул через её плечо в приподнятый на палец капот.
— Кошак, что ли?
— Котёнок, — сказала Алина.
— О, — сказал сосед. Пожал плечами, как пожимают плечами люди, которым в целом не всё равно, но конкретно сейчас холодно. — Бывает. Они любят. Тепло же. — И ушёл, потянув собаку, которая упиралась и хотела ещё постоять, понюхать капот.
Телефон сел до жёлтого. Алина вспомнила про зарядку — в машине же есть USB, есть прикуриватель. Полезла, нашла провод, воткнула. Экран зарядки не загорелся: то ли разъём не работал, то ли питание здесь оживало только после запуска. А запуск — это мотор, нагрев, движение где-то рядом с тем местом, куда забился котёнок. Заводить нельзя. Алина смотрела на бесполезный провод и впервые за всё утро почувствовала, что вот сейчас, кажется, заплачет — не от страха даже, а от того, до чего же всё сошлось одно к одному.
Она положила телефон экраном вниз на колено, чтобы дать ему хоть секунду без подсветки, и сказала капоту:
— Ты там держись. Я их дожму.
Шестой оператор взял трубку опять после долгой музыки. Алина уже без выражения, ровным голосом человека, который рассказывает это в очередной раз, изложила: машина, не заводила, котёнок, чёрная коробка под капотом, отправленные материалы, час времени, риск. Она специально сказала «час» — посмотрела на время первого звонка, прикинула, и вышло, что да, около часа. Час она тут стоит.
Этот оператор не сказал «я вас услышал». Он сказал:
— Оставайтесь, пожалуйста, на линии. Я уточню у технического отдела.
И включил музыку ожидания.
Алина прислонилась лбом к холодному стеклу. Музыка крутила свой спотыкающийся третий такт. За стеклом дворник домёл и ушёл; потом кто-то выкатил коляску. Капот молчал. Алина постучала костяшкой по крылу — изнутри ответили, но уже слабее, тише, и от этого «тише» у неё внутри всё подобралось. Слабее — это плохо. Слабее — это значит, замёрз и устал.
— Ну давай, давай, давай, — шептала она то ли музыке, то ли техническому отделу, то ли котёнку.
Музыка оборвалась.
— Алло, вы на линии? — Голос оператора. — Спасибо за ожидание. Значит, я согласовал: вам разрешают открыть капот вручную, только чтобы достать животное. Но я вас очень прошу: действуйте аккуратно, ничего лишнего не трогайте, открываете, достаёте и закрываете. Хорошо?
Алина не сразу поняла, что он сказал «да».
— То есть… можно? Можно открывать?
— Можно. Я сейчас отмечу разрешение в обращении. Оставайтесь на линии.
Телефон в её руке коротко дзынькнул. В обращении появилось короткое служебное сообщение.
У Алины тряслись руки. Под диктовку оператора и почти не глядя на собственные пальцы она наконец открыла капот. Металл поднялся тяжело, подпорка лязгнула, и перед ней открылось всё тёплое, масляное, пахнущее железом нутро.
Котёнок сидел всё там же, вжавшись в чёрную коробку. Вблизи, при дневном свете, он оказался ещё меньше и ещё грязнее, чем в луче фонарика: серый в полоску, но половина полосок была не серая, а чёрная от сажи, и на одной белой пряди на груди расплылось масляное пятно. Он смотрел на неё, на открывшееся над ним небо, на огромную руку, которая медленно к нему тянулась, и в глазах у него был чистый, незамутнённый ужас.
— Тихо. Тихо-тихо-тихо. Я своя. Я хорошая. Я тут час из-за тебя на морозе, ты вообще в курсе?
Она тянулась медленно, разговаривая без остановки, неважно что, лишь бы голос. Котёнок зашипел — тоненько, как кипящий чайник, у которого сел голос. Когда её пальцы коснулись его спинки, он рванулся, и по запястью у неё прошлись три красные полосы. Алина не отдёрнула руку. Она обхватила его — всего, целиком, он умещался в ладонь — и потянула. Он упирался, цеплялся коготками за что-то, потом вдруг разом обмяк, словно кончился завод, и сдался.
Она вытащила его на свет. Дрожащий комок, ледяной, лёгкий до неправдоподобия. Подушечки лап, когда он коснулся её запястья, были холодные, как будто их держали в холодильнике. А под рёбрами, под этой грязной шёрсткой, колотилось сердце — быстро-быстро. Алина чувствовала его всей ладонью.
Она сунула его за пазуху, под куртку, прямо к себе, одной рукой придерживая у груди, и закрыла капот так аккуратно, как смогла. Потом села в салон и осталась на месте: ехать она никуда не собиралась, ей нужно было только тепло. Она нажала кнопку старта, мотор заурчал, как будто и не было этого часа. Она вывернула рукоятку печки на максимум. Из дефлекторов пошёл сначала холодный, потом тёплый, потом горячий воздух. Стёкла начали запотевать. Алина размотала с шеи шарф, единственное тёплое, что у неё было лишнего, и завернула в него котёнка, оставив снаружи только морду.
Руки у неё были чёрные от сажи. Она боялась тронуть ими лицо, а лицо всё равно зачесалось, как всегда чешется именно тогда, когда руки грязные. Она потёрлась щекой о плечо. Котёнок под шарфом сначала продолжал дрожать — крупно, всем тельцем. Потом дрожь стала мельче. Потом он завозился, перевернулся, ткнулся холодным носом ей в ключицу.
И запищал. Но это был уже другой писк, требовательный, возмущённый, на тему «а где еда» и «почему так трясёт» и вообще «объясните, что происходит».
А потом, согревшись, он вдруг затих. И из-под шарфа, прямо ей в грудь, пошло тихое, неуверенное, на пробу, как будто он сам не был уверен, что умеет, — мурчание. Сначала прерывистое. Потом ровнее.
Алина сидела, положив одну руку на тёплый сквозь шарф комок, а вторую — на руль, и смотрела на запотевшее стекло, по которому полз растёкшийся кошачий силуэт, который она нарисовала час назад.
Она вспомнила про дело.
Конверт. Та самая причина, по которой она вообще села в эту машину. Алина достала телефон. Экран включился, заряд оказался выше, чем она боялась, — открыла переписку и написала: «Привет, форс-мажор, перенесём на завтра?» Ответ пришёл почти сразу: «Ок, без проблем».
В углу экрана всё ещё тикала аренда. Алина открыла приложение, нашла кнопку «Завершить аренду» и посмотрела на сумму за время аренды без поездки. Пока аренда не завершена, приложение продолжало считать время по тарифу.
Она выбралась наружу, придерживая под курткой тёплый свёрток, подхватила с пассажирского сиденья свою сумку.
Она хмыкнула, мысленно махнула рукой, потому что обе руки были заняты, одна котёнком, другая телефоном и нажала «Завершить». Машина так и не выехала из двора.
На финальном экране приложение бодро выдало: «Спасибо за поездку!»
— За поездку, — сказала Алина вслух и хмыкнула ещё раз. — Ну да. Незабываемую.
Двор был всё такой же заснеженный, всё такие же нахохленные голуби на проводе, всё та же наледь под колесом. На секунду — на одну предательскую, рациональную секунду — она посмотрела на заснеженный газон у подъезда и подумала: вот же, улица, его дом, может, тут где-то мать-кошка, может, его ищут.
Она даже наклонилась. Чуть-чуть. Прикинула, как поставит его на снег.
Котёнок под шарфом выбрал ровно этот момент, чтобы снова заурчать — громче, доверчивее, всем своим тёплым весом привалившись к её груди.
Алина выпрямилась. На снег она его не поставила. Рука сама собой подтянула свёрток повыше, поближе.
— Нет, — сказала она. — Так не пойдёт. Туда ты больше не полезешь.
Она пошла к своему подъезду.
Котёнок высунул из-под шарфа морду: грязную, в саже, с маслом на белой пряди, с одним прижатым ухом и осмотрел двор уже с высоты, с рук, как осматривают новые владения.
Дома у Алины была кошка постарше, у которой имелось собственное, твёрдое и давно сформировавшееся мнение по любому вопросу, и особенно по вопросу появления в квартире кого-либо ещё. Алина уже представляла её морду. Представляла разговор. Представляла, как будет объяснять, что вообще-то ехала по делам, а привезла вот это.
Она достала ключи одной рукой — неловко, цепляя ими за карман, — и у самой двери ещё раз заглянула под шарф. Два глаза, уже не такие перепуганные, как час назад в щели капота, смотрели на неё снизу вверх.
— Ну что, — сказала Алина. — Нелегальный полосатый пассажир. Добро пожаловать домой. Сейчас будем знакомиться.
Она повернула ключ.
Котёнок, согласный пока на всё, заурчал громче.