Несколько лет назад я работал в бригаде проходчиков. На такую работу кого только не заносит. Понятно, что в итоге всё упирается в одного работягу с лопатой, но ведь кто-то должен показывать, где копать, а кто-то — откидывать землю. В больших масштабах без толкового руководства такое дело быстро превращается в бардак.
Наша бригада расширяла туннель метро. Ничего сверхсложного, обычное дело, но в личной жизни у меня тогда творилась полная чертовщина. У нас с женой только-только родился первенец, и я никак не мог привыкнуть к новому ритму. Жена держалась молодцом, но что бы я ни делал, меня не покидало чувство, что я всё порчу. Дочка, наверное, была самым ангельски терпеливым ребенком на свете, потому что я тупил даже в самых простых вещах. То запеленаю её слишком туго, то смесь сделаю слишком горячей. Сплошной косяк за косяком — и это после десятичасовой смены на ногах.
Единственное, что у меня получалось безупречно — это укладывать её спать. Я придерживал ладонью её крошечный затылок, шикал и пел — она отрубалась мгновенно. Бам, и готова, спит без задних ног. Эта единственная удача хоть как-то искупала все остальные мои промахи. Надо будет как-нибудь сказать маме спасибо за подсказку. Песенка старая, пелось там что-то вроде…
О-ай-ай-ай-ай-фуфф,
маленькая моя, крошка моя…
И тут, словно гром среди ясного неба, наш подряд в метро прикрыли. Приходим на смену, а там здоровенная вывеска: «Все свободны, расходитесь по домам». Я давай звонить мастеру — глухо. Звоню самому главному начальнику — «номер не обслуживается». И вот стою я, а на меня смотрят восемь мужиков из моей бригады. Кто-то без конца спрашивает, заплатят ли нам вообще и что делать с инструментом — часть вещей так и осталась заперта в туннелях.
Часы шли, а мы сидели в полном неведении, остались у нас рабочие места или нет. Когда я наконец дозвонился до начальника смены, радоваться было нечему.
— Нас закрывают. Извини, друг. Ищите другую работу.
Худшие слова, которые можно услышать, когда у тебя только родился ребенок. Мужики ждали от меня ответов, а мне и утешить их было нечем. Их-то колыбельной не убаюкаешь. Я сказал всё как есть: работы больше нет, и никто, блин, не понимает, что за чертовщина происходит.
Я продолжал обрывать телефоны руководства, требуя объяснений, но номера либо были заблокированы, либо меня заставляли бесконечно слушать музыку на удержании. Дело сдвинулось с мертвой точки, только когда я чудом раздобыл личный номер босса моего босса. Какой-то шишка из корпорации, чьё имя стояло на куче бумаг, а на туфлях никогда не бывало и пылинки. Я уже приготовился высказать ему всё, что о нём думаю, как он вдруг сменил тон.
— Нам как раз нужна бригада. Тут неподалеку есть другой объект, — сказал он. — Не туннель, но по вашему профилю подойдет.
— И откуда нам знать, что его не прикроют так же, как предыдущий?
— Ниоткуда. Но это лучшее, что у вас есть. Платят хорошо. Реально хорошо. Могу оформить всех твоих людей хоть с завтрашнего дня. Что скажешь?
Я ответил единственное, что мог в моем положении. Я согласился.
Возвращаться домой в тот день было тяжело. Весь вечер меня душила эта затяжная, злая безысходность. Один из парней днём вообще разрыдался в биотуалете. Мы-то рассчитывали на долгий, стабильный подряд, а теперь под нами зашаталась земля. И хотя новая работа оптимизма не внушала, по крайней мере, у нас появился шанс еще немного продержаться на плаву.
Кажется, в тот вечер я всё делал наперекосяк. Забыл помыть руки, когда брал дочку, и испачкал её пушок на голове дорожной пылью. Стал менять подгузник — закрепил криво, да еще и присыпки бахнул лишнего. Всё валилось из рук. Только когда я сел перед телевизором посмотреть новости, дошло дело до единственного, что я умел по-настоящему хорошо — убаюкать её. Один куплет, и она заснула.
О-ай-ай-ай-ай-фуфф.
Жена подсела ко мне на диван и заговорила шепотом. Она переживала из-за работы не меньше моего, но я видел, как она старается держаться и бодриться. Она засыпала меня вопросами: что за объект, надолго ли, с кем работать? А у меня не было ни одного ответа. Прямо как у этих говорящих голов в телевизоре. Всё, что я знал — это время, место и жирный чек.
— Только будь осторожнее, — сказала она и поцеловала меня в щеку. — Наша девочка без тебя не засыпает.
Работа в туннелях — штука суровая по многим причинам. Летом ты заживо плавишься от жары. Осенью стоишь по колено в дождевой воде. А зима… что ж, зимой особо не покопаешь. Земля промерзает, техника летит к чертям. Хотя тут всё зависит от площадки.
Сезон подходил к концу. Последний раскоп лета — это то, что ты заканчиваешь прямо перед отпуском. Но моих парней этого отпуска лишили. Я знал как минимум одного, которому пришлось отменить поездку в Таллахасси, и он без умолку ныл об этом. Конечно, лучше так, чем остаться вообще без гроша, но разочарование было огромным. Нам обещали стабильную работу на годы вперед, а теперь приходилось драться за объедки.
Место оказалось обычной стройплощадкой. Не раскопом в привычном смысле, между ними есть разница. Участок размером примерно с футбольное поле, обнесенный сеткой-рабицей в желтой пластиковой ленте. Повсюду валялся строительный инструмент, брошенный будто в спешке. Стоял даже бульдозер.
Мы прождали около часа, прежде чем кто-то появился. Пришел тип в защитных очках и каске — наш новоявленный «прораб». С виду дружелюбный, из тех, кто на карьерной лестнице стоит чуть пониже больших боссов. Он подошел к нам и хлопнул в ладоши, привлекая внимание.
— Ну что, орлы, как настроения? — спросил он, разведя руки в стороны.
В ответ раздалось невнятное бурчание — особого энтузиазма никто не испытывал. Мы не были строителями. Да и вообще на тот момент мы понятия не имели, кем теперь числимся.
— Скоро мы разберем все детали, — продолжил он. — Сразу скажу: я знаю, что условия не идеальные. Но выбора у нас не было. Зато, если всё выгорит, впереди нас ждет огромный объем работы. Так что давайте начнем, идет?
Это немного подбодрило мужиков. Кто-то кивнул, у кого-то промелькнула слабая улыбка. Может, всё еще и обойдется.
Мы прошли на территорию. Прораб показал нам дальний угол площадки, прямо у отбойного молотка. Там была вырыта яма — три фута в глубину и футов шесть в ширину. Похоже, копали вручную, обычными лопатами. Посреди ямы торчало странное каменное образование, похожее на белый шип, растущий из земли. Длиной примерно с мою руку.
— Вот что мы нашли, — сказал прораб. — Этот минерал редко встречается в наших краях. В основном его используют в фармацевтике.
— Как называется?
— Пилолит. Из него делают так называемый «состав номер пять». Спасает жизни.
Дальше он взялся объяснять задачу. Оказалось, вся эта стройплощадка буквально усеяна пилолитовыми шипами. Нужно аккуратно перекопать весь участок и извлечь минералы целиком, без повреждений. Двое парней сидели наготове, чтобы измерять, каталогизировать и записывать каждый извлеченный образец с точностью до миллиграмма.
Инструменты нам выдали на редкость специфические. Например, пользоваться отбойными молотками строго запрещалось — нужно было медленно подрезать основание минерала портативным гидроабразивным резаком. Прикасаться к пилолиту без резиновых перчаток нельзя, а возле каждого активного места раскопок следовало включать дождевальные установки, чтобы прибивать минеральную пыль. Плюс ко всему — обязательные противогазы.
— Очень важно не вдыхать эту дрянь, — объяснял он. — Поверьте, вам это не нужно.
К концу первого дня мы откопали пять таких шипов. Каждые бережно уложили в вакуумный контейнер и обработали силиконовым спреем для герметичности. Столько возни ради кучки камней размером с чемодан. В конце смены один из парней заметил забавную деталь. Технически мы находились прямо за стеной нашего заброшенного туннеля метро.
— Из одной двери вышел, в другую зашел.
К новым условиям пришлось привыкать долго. Из-за кучи защитной экипировки мы постоянно были мокрыми насквозь — то от гидрорезки, то от брызг распылителей. В такой обстановке тело быстро начинает ныть, особенно когда на лице противогаз. От смеси жары и влаги стекла постоянно запотевали, пот заливал глаза и нещадно их щипал.
Работа изматывала. Обычно нам удавалось добыть от 6 до 10 пилолитов в день, смотря по погоде и тому, как быстро удавалось подступиться к основанию. Все они сидели примерно на глубине трех футов, но попадались и поменьше, и побольше. Один шип оказался таким длинным, что торчал над землей, но он почему-то стал металлически-серым. Мы отправили фото прорабу, и тот сразу дал отбой.
— Этот испортился, — отрезал он. — Срезайте и бросайте, без разницы.
По вечерам, приходя домой, я едва держался на ногах. Один раз заснул прямо в душе и проснулся, только когда пошла ледяная вода. О еде я вспоминал только потому, что руки начинали крупно дрожать. Странное было состояние, и жена видела, что со мной творится что-то неладное. Мне было паршиво оттого, что я ничем не помогал по дому. Но, слушайте, по крайней мере я всё еще мог спеть дочке колыбельную. Вот это у меня никто не мог отнять.
То, что площадка находилась вплотную к нашей старой работе в туннеле, не давало покоя. Буквально рукой подать. Но в больших городах такое бывает: на машине по пробкам с одной улицы на другую будешь тащиться полчаса, а пешком быстрым шагом дойдешь за пару минут. Я об этом даже не думал, пока мужики не ткнули носом.
При таких темпах работа должна была затянуться на недели, если не на месяцы. Нам разрешили нанять еще людей, но найти кого-то на временную подработку в короткие сроки оказалось той еще задачей. Кое-как я переманил еще четверых, но ввести их в курс дела стоило огромных нервов. Они засыпали меня вопросами, на которые у меня не было ответов. Например, почему нельзя просто перекопать всю площадку экскаваторами, а потом отсеять пилолит? Так мы бы управились максимум за неделю. И ведь они были правы, черт возьми, но нам строго-настрого это запретили.
Да и что это вообще за хрень такая — пилолит?
Спустя неделю мы более-менее поймали ритм. Разделились: кто-то проверял поверхность, кто-то копал, кто-то режал, кто-то уносил. Я стоял на резке. По колено в коричневой жиже, посреди грязной ямы, стараясь не оттяпать себе пальцы, пока дренажный насос бешено дергался рядом. Вообще я мастер своего дела, но мы работали без четких инструкций и надзора — натуральный Дикий Запад.
Первый несчастный случай произошел на восьмой день. Одному парню — хоть убей, не помню его имени — шлейфом пыли от пилолита обдало всё лицо. Распылители внезапно заклинило, а он как раз решил сменить фильтр после среза. Мы только увидели, как он отшатнулся, сорвал маску и забился в конвульсиях. Его утащили в сторону и давай смывать пыль прямо из шланга. Через пару дней он вернулся к работе, но, по-моему, крыша у него съехала напрочь. Было в нем что-то не то. Не то чтобы у него был взгляд на две тысячи ярдов, но он то и дело задирал голову под странным углом, будто высматривал что-то за облаками. И, кстати, больше ни разу не заикнулся про свой сорванный отпуск в Таллахасси.
Второй случай произошел со вторым резчиком. Он только закончил подрезать небольшой пилолитовый шип, как вдруг я увидел, что его нога уходит куда-то вниз. Похоже было, что он просто оступился, но лицо его исказилось от дикого, неподдельного ужаса. А потом раздался хруст — громкий хлопок, будто что-то лопнуло, — и парень закричал, как раненый зверь. Этот утробный, зацикленный вопль повторялся снова и снова, пока он сжимал ногу. Когда мы подбежали, я увидел, что почти вся стопа и часть голени превратились в месиво. Не просто вывих, а буквально всмятку. Там едва угадывались контуры ноги — сплошное мясо в лохмотьях штанины.
Когда его уносили, он уже бредил. Перед тем как захлопнулась дверь скорой, я услышал его невнятное бормотание:
— Дышит. Дышит. Дышит.
На любой другой работе мы бы уже давно бросили лопаты и ушли. Один несчастный случай на производстве — бывает. Но два подряд, да за такой короткий срок? Нет, это уже слишком. Проблема была в том, что начальство, казалось, только и ждало повода, чтобы прикрыть лавочку. Они напоминали нам об этом при каждом удобном случае. Прораб умудрялся вставить шпильку при любой возможности. В конце каждой смены я докладывал ему о результатах, и он неизменно спрашивал, гладко ли всё прошло. И стоило мне ответить «да», как он выдавал:
— Вот и славно. Иначе я без понятия, на какие шиши мы бы удерживали этот проект на плаву.
Каждый. Мать его. Раз.
Так что приходилось выкручиваться. Грязная работа для отчаявшихся людей, но какой у нас был выбор? Больше никуда не нанимали, а перекинуть всю бригаду на другой объект за пару дней нереально. Такие деньги на ветер никто не выкидывает, да и новых контрактов на горизонте не предвиделось. Подобные подряды планируются и согласуются месяцами. Ты проешь все свои сбережения задолго до того, как увидишь первую получку.
Снаряжение постоянно подводило. И дело не в том, что инструмент гнулся и ломался — это ладно, износ дело житейское. Беда была в том, что мы понятия не имели, с какими грунтами имеем дело, а большая часть крепей и подпорок осталась на старом туннельном объекте. Земля под ногами постоянно ходила ходуном. Стоило откопать пилолит, как края ямы осыпались. Не настолько сильно, чтобы кого-то завалило, но это жутко бесило. У нас на старой точке осталась куча мешков с песком и балок, но забрать их нам не разрешали.
По площадке поползли странные слухи. Тот парень, что наглотался пилолитовой пыли, жаловался, что перестал чувствовать вкус еды. Резчика с раздробленной ногой упекли в психушку. Еще один работяга повадился рассказывавать, что у себя в многоэтажке наткнулся на какую-то черную дверь, которой там отродясь не было. Короче, сплошная чертовщина. Каждый день на работе был как поход в дом с привидениями — у каждого в запасе имелась какая-нибудь жуткая история.
Мой первый странный случай оказался далеко не таким зрелищным. Я работал гидрорезкой и случайно направил струю слишком глубоко вниз. Задержался на одном месте дольше нужного и прорубил породу вокруг минерала. Сперва я подумал, что пробил канализацию, но для этого она должна была пролегать в считанных дюймах от поверхности, что бред. Но из земли вдруг хлынула мерзкая, черная жижа, похожая на жидкие потроха. Смесь рыбьих кишок и машинного масла.
Я пулей выскочил оттуда, и стоило мне ступить на край, как яма за моей спиной обрушилась. Было такое чувство, будто земля под ногами слегка вздрогнула.
На третьей неделе мужики начали поголовно травиться. Сначала думали — ротавирус, но быстро нащупали общую нить. Все, кто слег, регулярно ели на завтрак или обед молочные продукты. Оказалось, если присмотреться, на этой проклятой площадке молочка портилась в мгновение ока. Прямо на глазах. Оставишь бутылку шоколадного молока на открытом воздухе, и к вечеру она превращается в кусок сплошной белой плесени. Так что молочные продукты на раскопе оказались под строжайшим запретом.
Помню, сидели мы как-то в бытовке. Шестеро парней, просто трепались, и тут заходит один из наших с баночкой йогурта. Прекрасно знает, что молочку нельзя, но ему уже плевать. Сидит, уставившись в пустоту, и орудует ложкой. Мне даже заглядывать к нему в стаканчик не надо было — кислый запах тухлятины шибал в нос. Мы все его чувствовали. А он сидит и жует с таким видом, будто вокруг ничего не происходит.
— Не ешь эту хрень, — буркнул кто-то. — Скрутит же.
Парень повернул голову и вылизал баночку дочиста. Даже не моргнул.
— Думаешь, то, чем мы тут занимаемся, это не хрень? — спросил он. — По-твоему, это нормально?
— Это просто работа, остынь.
— Да мы тут все ебанулись, — выплюнул он, обхватив голову руками. — Долбаные паразиты.
Долго он не протянул. После того как он в тот же день устроил третью потасовку, нам пришлось его уволить.
Каждый вечер возвращение домой было сродни глотку воздуха после затяжного прыжка в воду. Всё вокруг казалось ярче, и я с радостью брался за любое поручение. Поменять подгузник? Без проблем. Вынести мусор? С удовольствием. Всё что угодно было лучше, чем провести на этой площадке хоть лишнюю минуту. От одной мысли, что завтра придется возвращаться, желудок скручивало в тугой узел. Я подолгу разглядывал свое отражение в зеркале в ванной, уговаривая себя продержаться еще хотя бы денёк.
И если раньше семьянин из меня был так себе, то теперь жена совершенно справедливо заметила, что я совсем сдал. Она была права. Я делал это неосознанно, но когда обратил внимание, развидеть уже не мог. Например, я начал складывать тарелки не в посудомойку, а выстраивал их в высокую вертикальную стопку. В этом процессе — выстраивании идеального узора — было что-то гипнотическое. Или мог подолгу стоять перед открытым холодильником, протянув руки к полкам, словно грел их у костра.
Дошло до того, что мне стало страшно оставаться наедине с дочкой. А вдруг я забуду её на пеленальном столике? Если с ней что-то случится, я же себе этого никогда не прощу. И всё равно — нам позарез нужны были деньги. Аренда росла, расходы росли, колеса на машине стерлись в ноль. Вторую машину мы уже продали, без колес оставаться было нельзя. Нам и так приходилось делить одну на двоих, что само по себе было головной болью.
Помню ту ночь. Я стоял у детской кроватки. Дочка никак не могла уснуть, и я наклонился, чтобы запеть. И вдруг понял, что не помню слов. Я ведь никогда их не записывал. В груди разлилась внезапная, глухая пустота — будто у меня отняли не просто песенку, а кусок меня самого.
И малышка это почувствовала. Она зашлась в крике, плакала навзрыд, будто умоляя меня вспомнить. А я стоял над ней, открывая и закрывая рот, как выброшенная на берег рыба, силился объяснить, что слова просто испарились.
— Извини, — шептал я, качая головой. — Прости меня, маленькая моя.
Когда она наконец уснула в ту ночь, это было не от чувства безопасности. Она просто выбилась из сил. Как и я.
К тому моменту приход на площадку напоминал спуск в чистилище. Один парень бледной тенью блевал в углу. Другой навзрыд плакал на лавке. Третий развалился на спине, тупо уставившись в небо. Двое вообще не вышли на смену.
Работа почти встала. То немногое, что мы добывали, продвигалось черепашьими темпами. Ближе к обеду один из рабочих сорвал с себя экипировку и набросился на пилолитовый шип, лихорадочно лижа его, словно больная корова солончак. Нам пришлось оттаскивать его силой и отправлять домой. Он хохотал всю дорогу.
Под конец дня я остался один на один с огромным пилолитом. Хреновина была здоровенная — в одиночку хрен поднимешь. Чтобы добраться до основания, пришлось окопаться глубже обычного, и я потерял бдительность. Когда я потянул за шланг гидрорезки, кабель зацепил породу, и вся яма обрушилась. Вместе со мной.
Меня завалило землей с головой. Слава богу, на мне была вся эта защитная сбруя.
Я лежал лицом в грязи. Благодаря противогазу и рыхлому грунту дышать еще получалось, но воздух шел туго, будто я сосал его через соломинку. Я потерял ориентацию в пространстве, не понимая, где верх, где низ. В какую бы сторону я ни пытался дернуться, меня словно что-то сдавливало в ответ. Земля будто пыталась меня впитать.
Я пробыл там недолго, но в те минуты меня накрыл первобытный, леденящий ужас. И это была не просто клаустрофобия, а что-то гораздо глубже. Я отчетливо представил, как останусь здесь навсегда, застыну без единого движения, превращусь в вечный ископаемый артефакт. Живое окаменение. Чувство времени и связь с внешним миром испарились. Я видел, как мимо пролетают годы, а я лежу неподвижный и беспомощный. Если бы я пролежал так тысячу лет, захотел бы я вообще выбираться обратно?
Когда меня наконец откопали, я орал дуниной. Сам я этого не помню, но мужики рассказывали. Говорят, я умолял зарыть меня обратно.
Вечером я сидел напротив одного из машинистов. Он попытался сделать глоток воды, но тут же выплеснул её на землю. Сказал, вкус какой-то дикий.
— Надо что-то делать с техникой, — хмуро проговорил он. — В тех туннелях осталось нашего оборудования на десятки тысяч долларов. Если не на сотни. Думаешь, начальству не плевать, что оно там гниет?
— А ты думаешь, им не насрать?
— Мне не насрать. Черт, да если оно им без надобности, я его сам приберу к рукам.
— Ты что, предлагаешь обворовать контору?
— Какую контору? — горько усмехнулся он. — Ты хоть знаешь, на кого мы пашем? Понимаешь, что мы вообще тут делаем? Ты видел хоть цент компенсации парню, у которого теперь всё имеет вкус бензина?
Я промолчал. Логика в его словах была, хоть мне это и не нравилось. Он снял каску и швырнул её на стол.
— Я считаю, надо забрать свое. Поделим честно, пополам. Ты в деле?
— В деле.
Я предупредил жену, что задержусь. Трое парней вызвались помочь вывезти добро после смены. Шансы уйти с пустыми руками были велики, но нам было уже наплевать. Некоторым из нас позарез нужен был куш пожирнее, чтобы просто получить расчет и сделать ноги. Никто больше не хотел здесь оставаться. Ни единая душа.
Мы подъехали к старым туннелям и приготовились. Один прихватил двухколесную тележку, другой — фонари, третий — рации. Мы собирались подрубить аварийное питание, но в этих катакомбах и при свете легко заплутать. Половина схемы не дорисована, большинство ответвлений заканчивались тупиками. Там и в лучшие дни можно было с концами сгинуть, а мы-то соображали еле-еле.
Мы двинулись в глубь туннелей, переговариваясь по рации. Вскоре пошли брошенные личные вещи, но помимо них обнаружилось кое-что еще. Было видно, что после нашего ухода здесь кто-то вовсю орудовал. Появилась куча незнакомого оборудования, назначение которого я едва мог угадать. Например, какая-то буровая установка, похожая на огромный двухметровый шприц на рельсах, направленный прямо в стену. Мы пришли не за этим, но я невольно вытаращил глаза.
Пока мужики паковали инструмент, я решил пройти чуть дальше. В одном из штреков, где я работал перед самым закрытием, оставался рюкзак с сейсмическим оборудованием. Дорогу я нашел быстро, но рюкзака и след простыл. Кто бы сомневался. Эта штука одна стоила тысяч двадцать пять.
Я уже собирался поворачивать назад, как вдруг луч фонаря выхватил черную дверь. Готов был поклясться, что её там никогда не было. Я связался с парнями по рации — они всё еще пытались сдернуть с креплений резервный бур. Время терпело, и я решил заглянуть внутрь.
Я переступил порог, и в этот момент рация снова затрещала.
— Питание пошло! Держитесь за что-нибудь!
Спустя секунду раздался низкий гул, под потолком затрещало. Я повел фонарем по сторонам — ничего необычного. Крошечная кубическая каморка, дальняя стена которой состояла из бледной белесой глины. Сверху висел светильник, так что я нащупал на стене тумблер и щелкнул им — вдруг упустил какую-то деталь.
Когда вспыхнул свет, мне показалось, будто я глянул прямо на солнце. Глаза уже намертво привыкли к кромешной тьме. К тому же лампа оказалась какой-то ультрафиолетовой: она не просто слепила, от неё шло осязаемое тепло.
И в ту же секунду стена шевельнулась. Едва заметно. Будто короткая судорога.
Земля так себя не ведет.
Под ногами глухо ухнуло, рация разразилась паническими криками. Кто-то орал, что прорвало водопровод. Другой без конца завывал: «Что за херня, что за херня?!» Дрожь земли сминала металл, крепи с треском лопались, и туннели снаружи начали складываться как карточные домики. Я слышал, как каменные глыбы — каждая весом с мою машину — рушатся вниз, выстукивая плотный ритм тяжелого града.
Стена двигалась. Пол уходил из-под ног. А я стоял столбом и смотрел, как монолитный бетон идет волнами прямо у меня под башмаками.
Свет заморгал. Огромный кусок стены поплыл, как жижа, обнажая колоссальную стеклянистую поверхность. Я шагнул ближе, завороженно глядя, как внутри переливаются и ходят ходуном ядовитые цвета — то влево, то вправо, вверх и вниз, словно живая мембрана, подвешенная в слое студня. Синие прожилки расходились в стороны, будто лепестки подсолнуха. Когда я отшатнулся назад, чтобы охватить взглядом всю картину целиком, дыхание перехватило.
Вся эта стена была нижней половиной гигантского глаза. Ярко-синего глаза, который судорожно пытался сфокусироваться, ослепленный внезапной вспышкой света.
Ничего подобного я в жизни не испытывал. Казалось, будто небо рушится на голову снова и снова. Словно ты делаешь шаг назад, оставаясь на месте, и мир вокруг с каждым твоим вдохом сжимается до размеров песчинки. Мозг отказывался это принимать. Ноги сделались ватными, я перестал чувствовать собственное тело.
Свет погас. Ярко-синий зрачок исчез, оставив на сетчатке лишь выжженный призрачный контур.
Звуки внешнего мира резко притухли. Вопли из рации превратились в далекий, едва различимый шепот. Я чувствовал, как туннели за дверью с грохотом осыпаются, погребая под собой всё живое. Но спиной я ощущал другое — тяжелое, органическое колыхание исполинской массы нервных окончаний. Нечто неописуемо огромное двигалось с бешеной скоростью, мечась из стороны в сторону и выталкивая воздух из каморки.
— Всё рушится! — надрывалась рация. — Сваливайте на хрен, сейчас всё погребет!
Но я не мог сдвинуться с места. Я смотрел прямо перед собой, в непроглядную тьму, и вслепую вытянул руку назад, нащупывая дверь. Толкнул — глухо, снаружи её уже намертво завалило. Бетонный потолок над головой пошел глубокими трещинами.
Моё сознание швыряло из стороны в сторону: от леденящего страха к выжигающей душу пустоте. Я отец. Я пустое место. Меня заживо хоронят. Всё бессмысленно. И на фоне этого экзистенциального бреда до меня доносился потусторонний, немыслимый по своим масштабам скрежет и шевеление. До меня наконец дошло: я сдохну здесь. Меня либо раздавит, либо я задохнусь. А в голове навязчивым рефреном стучал тоненький голосок: «Ты сегодня не вернешься домой. Твоя дочка больше никогда не сможет спокойно уснуть».
И меня сорвало. Начисто. Я начал со всей дури биться в дверь. Кричал, выл, колотил кулаками по металлической обшивке. Отходил назад и всем весом таранил косяк — бесполезно, дверь даже не вздрогнула. Голоса в рации окончательно растеряли человеческие слова, сорвавшись на сплошной визг ультразвука.
Я отпрянул от двери и попятился обратно к глазу. Шаря в темноте, подобрал увесистый обломок бетона — хоть какое-то оружие. Сжал его в кулаке, готовый с размаху вонзить в стеклянистую плоть, как вдруг кое-что заметил.
Я стоял по щиколотку в воде. Но здесь не было труб. Никакой водопровод сюда не доходил.
Кое-как, дрожащими руками, я зажег фонарь. Луч скользнул по полу, и я увидел, что под ногами разливается тонкая лужа. Маслянистая, соленая вода.
Я посветил выше. Из уголков гигантского глаза сочилась влага. Слезы?
И тут в голове что-то щелкнуло. Это бешеное вращение зрачка. Накатившая паника. Обрушение. Меня осенило: я ведь видел это. Видел десятки, сотни раз.
Точно так же моя дочка просыпается посреди ночи в ужасе, оглядываясь в темноте в поисках отца. Вот и всё. И я вспомнил то чувство, когда меня завалило на раскопе, и мир проносился где-то мимо.
Я бы тоже не хотел просыпаться. Не хотел бы знать, кто из моих друзей выжил, а кто остался под завалами. Кто из близких уцелел. Не хотел бы осознавать, насколько я на самом деле одинок — уж лучше остаться безмолвной окаменелостью.
Может, в этом всё и дело? Может, мы с самого начала просто скребли по черепу кого-то, кому снился очень, очень хреновый сон?
Я выключил фонарь и подошел еще ближе. Мембрана ощутимо вибрировала, нервные узлы сжимались, выталкивая ведра соленой влаги. А я закрыл глаза и представил, как держу ладонь на теплом маленьком затылке, баюкая раскапризничавшегося ребенка. Как нежный пушок на голове путается между пальцами.
И в этот миг слова вернулись ко мне. Вся колыбельная целиком.
Сорвавшимся, дрожащим голосом я запел в пустоту. Один в темноте, в надежде, что эта кошмарная бездна сможет меня услышать и успокоиться.
О-ай-ай-ай-ай-фуфф,
маленькая моя, крошка моя.
О-ай-ай-ай-ай-фуфф,
маленькая моя, крошка моя.
Я пел её снова, снова и снова. Представлял этот теплый сверток у себя на руках, чувствовал, как её дыхание подстраивается под мое, становится ровным. Маленькая ладошка крепко сжимает мой палец, а потом расслабляется, отпуская, когда сон наконец берет свое.
Спустя какое-то время я понял, что стена больше не шевелится. Обычная белая глина. Никакого грохота, обвалов или треска. Только я в темной каморке и глухие удары снаружи — мужики пытались отвалить глыбу от двери.
Оно заснуло обратно.
Когда мы выбрались на поверхность, вокруг царил полный апокалипсис. Бешено выли автомобильные сигнализации. Фонари погасли. Из разорванных пожарных гидрантов на проезжую часть хлестала вода. А у выхода нас уже ждали две патрульные машины — копы явно собирались устроить нам допрос с пристрастием.
Всю эту чертовщину в итоге списали на локальное землетрясение. Компания даже не стала подавать на нас в суд, просто выписала запрет на приближение к объекту. Но даже этот запрет вскоре аннулировали.
Видите ли, им по-прежнему нужны были рабочие на раскоп. Пилолит сам себя не срежет, а дураков лезть туда больше не находилось. Ну а кто разбирался в этой хрени лучше, чем я и мои парни? Мы уже начали набивать руку. Могли сами диктовать условия. И теперь, когда я примерно понимал, с чем мы имеем дело, я мог организовать работу так, чтобы нас там всех не угробило.
Так что мы вернулись.
Я на этих пилолитовых раскопах уже не один год. Мы выработали четкие протоколы, наладили смены так, чтобы мужиков не увозили на скорой. Сейчас со мной работают человек тридцать. Спрос на этот минерал специфический, но платят за него дай боже. Объявлений о поиске проходчиков на пилолит вы на сайтах вакансий не найдете, но мы существоем. Иногда наш объект выглядит как обычная стройка. Иногда начальство даже не парится с маскировкой. Прохожие видят отбойные молотки, закатывают глаза и надеются, что мы побыстрее уберемся.
Дочка уже выросла, хотя для меня она, конечно, всегда будет малышкой. Мне удалось обеспечить ей отличную жизнь. Я вкалываю по будням, плюс каждые вторые и третьи выходные месяца, зато всю первую неделю месяца я полностью свободен. Оплачиваемый отпуск, правда, всего две недели в году, но часовая ставка такая, что… признаться, я зажрался. Могу безболезненно для семейного бюджета одобрить постройку бассейна на заднем дворе.
Но мне нужно было сделать паузу и вспомнить, с чего всё началось. Не только потому, что тот день перевернул мою жизнь, но и потому, что он изменил что-то глубоко во мне. Пусть я самая крошечная, ничтожная букашка в этом непостижимом мире — но я всё еще здесь. Я могу на что-то влиять. И если у меня получается чертовски хорошо делать хотя бы одно-единственное дело, разве это не повод продолжать?
Иногда я думаю: когда я поседею и уйду, что вспомнит моя девочка? Роскошные курорты, запах нового салона в нашем семейном «Хёндае» или то, как папа пел ей колыбельную, укладывая спать?
Мне не нужен ответ. Я и так его знаю. Чувствую кожей.
И там, глубоко под землей, есть кое-кто, кто чувствует точно так же.
Новые истории выходят каждый день
В МАКС https://vk.cc/cVZjSO
Во ВКонтакте https://vk.com/bayki_reddit
Озвучки самых популярных историй слушай 🎧
На Рутубе https://rutube.ru/channel/60734040/
В ВК Видео https://vkvideo.ru/@bayki_reddit
На Ютубе https://www.youtube.com/@bayki_reddit