Рассказ. Глава 1.
Закат занимался над огородами медленно, как больная кровь.
Он не горел, он сочился сквозь низкие тучи, окрашивая мокрые крыши соседних изб в цвет запёкшейся клюквы.
Ветви старой яблони, стоящей прямо против окон, чернели, словно обугленные пальцы, и на каждой ветке трепетало по одному последнему листу — жёлтому, с рваным краем, упрямо державшемуся против ветра.
В избе было тихо.
Так тихо, что слышно было, как за печью шевелится заслонка, остывая, и как в половицах под половиками скрипит древесный сок, застывший в жилах ещё при царе.
Анна сидела у стола, подле единственного оконца, выходящего в сад, и перебирала сухие цветы — бессмертник, зверобой, мяту.
Пальцы её, с распухшими суставами, двигались привычно, почти без участия мысли, но взгляд, мутный от прожитых лет, был устремлён не на травы, а сквозь стекло, туда, где небо медленно затягивало рану заката серым бинтом сумерек.
Осень в этом году стояла сухая и злая.
Листья падали не кружась, а срывались прямым ударом ветра, шуршали по земле колюче, как сухой горох.
От земли тянуло той особенной прелью, когда сгнившая ботва смешивается с запахом первого инея, и этот запах проникал в избу даже через закрытые рамы, смешиваясь с кислым духом печи и горьким ароматом высушенных кореньев.
Анна вдохнула его и остановилась на миг, будто споткнулась о порог собственной памяти.
****
Она вспомнила вдруг, как пахло точно так же сорок лет назад, когда она стояла на том же самом месте, но была молодая, тонкая, с косой до пояса, и в окно заглядывала не осень, а её жизнь — вся сразу, неразделённая, как цельный колос.
Тогда она ждала.
Ждала весточки, ждала шагов за калиткой, ждала, что вот-вот, в этой же сухой осенней пыли, появится знакомая худая фигура в картузе, сдвинутом на затылок.
И сердце её тогда колотилось так, что, казалось, заглушает даже ветер.
Но ветер унёс те шаги.
И сейчас, спустя десятилетия, Анна смотрела в сад и видела только голые сучья, на которых покачивались, как недописанные письма, последние листья
. Она перевела взгляд ниже — на ствол той самой яблони.
У самого корня, с северной стороны, кора была содрана и затянулась грубым рубцом. Когда-то там был вырезан ножом вензель: «А» и «Г», переплетённые навек.
Теперь буквы почти стёрлись, раздулись от времени, и только сама Анна знала, где искать эту тайную мету — как знают могилу без креста.
Она перебрала в руках веточку зверобоя, покрутила её, поднесла к носу. Трава пахла солнцем, но это солнце было уже мёртвым, иссушённым, запертым в клетке стеблей.
Анна вдруг ощутила, что и сама она — как эта трава: в ней сохранился аромат далёкого лета, но огня, который мог бы её зажечь, больше нет. Осталась только память о нагретой земле, о росе, о том, как однажды в июльский полдень, когда она шла с серпом через луг, рослый парень с серыми глазами, пахнущий смолой и хвоей, вдруг вынырнул из-за стога и сказал: «Девушка, я вас люблю, как не любил никого. Дайте мне напиться из вашего ведра».
А она, смутившись, протянула ему ковш, и руки их встретились, и вода расплескалась на траву, и та трава потом, говорят, росла зеленее всех до самого снега.
Анна отложила травы и провела ладонью по столешнице — гладкой, выскобленной до белизны, на которой лежал её единственный теперь свидетель: старый-престарый деревянный конёк, выточенный из сосновой чурки.
Гриша вырезал его в первую же неделю их встречи, когда она, смеясь, сказала, что он не умеет делать ничего, кроме стругать доски. «А я тебе коня сделаю, — сказал он, — чтобы ты на нём ускакала от бед, если что». И подарил.
Конёк был простой, без гривы, с обломанным хвостом, но Анна так и не выбросила его, даже когда через год, через два, через десять стало ясно: Гриша не вернётся
. Он словно остался в этом коньке, весь — его прищур, его насмешливая улыбка, его тёплые, пахнущие стружкой ладони.
За окном потемнело.
Ветер стих, и в наступившей тишине, нарушаемой только стрекотом ночного сверчка за печуркой, Анна услышала, как за стеной, в горнице, заворочался на кровати муж. Пётр.
Он кашлянул, вздохнул тяжело, должно быть, приснилось что-то, и затих. Анна замерла, прислушалась.
В груди её шевельнулось привычное, уже давно не острое, а притупленное, как старый нож, чувство вины.
Она прожила с Петром почти сорок лет, родила ему троих детей, схоронила двоих, дождалась внуков, и он был добр к ней — сух, прямолинеен, трудолюбив, как сама земля.
Но никогда, ни одной ночью, не лежала она рядом с ним так, чтобы душа её не улетала за околицу, к тому стогу, к тому ведру, к тому расплесканному лету.
И Пётр знал. Молчал. Принимал.
И эта его немая, тяжёлая, как камень, верность была, пожалуй, страшнее, чем если бы он бил или кричал.
Анна вздохнула, поднялась со скамьи.
Колени затекли, и она, опершись о край стола, постояла, глядя в темнеющее стекло.
Теперь оно уже не показывало сад, а отражало избу — желтоватый свет лампы, тени на потолке, стол, уставленный плошками, и в центре — старую, сгорбленную фигуру в тёмном платке.
Анна посмотрела на своё отражение и не узнала себя. «Где та девка, что косу заплетала?» — подумала она.
А вслух, одними губами, прошептала: «Гриша… ты бы хоть приснился мне сегодня.
Скажи, что я не зря тебя ждала. Что не зря»
Но за окном был только ветер, который, проснувшись, снова заметал по земле сухие яблочные листья, и они шуршали, шуршали, будто переписывая наново старую повесть, где всё уже было сказано, но никто не хотел ставить точку.
Анна повернулась к печи, заслонила собой лампу, и тень её, длинная и колеблющаяся, побежала по бревенчатой стене, коснулась висящего там в углу старого серпа — и остановилась. На серпе, на лезвии, ещё поблёскивал отсвет, словно не ушла до конца та давняя жатва, и небо, и руки, и он.
«Завтра пойду в сад, — решила Анна, — обрежу сухие ветки. Может, яблоня ещё зацветёт весной.
Может, хоть она меня дождётся».
И она потушила лампу.
Изба погрузилась в чёрный, плотный мрак, в котором только трепетали за окнами холодные, мелкие звёзды — как рассыпанные по небу стружки. Одна из них, самая яркая, мигнула трижды и погасла. Анна, уже лёжа на своей жёсткой койке, подумала: «Это он».
И уснула с деревянным коньком в кулаке, прижимая его к груди, как когда-то, сорок лет назад, прижимала к сердцу его первое, такое короткое, такое обжигающее письмо.
****
То лето запомнилось Анне не столько лицами, сколько запахами и звуками
. Запах свежего навоза, смешанного с полынью, когда она босиком шла через выгон к речке; звонкий, режущий ухо крик петуха, который будил её затемно, когда на востоке ещё только начинало розоветь, как недопечённый хлеб; и бесконечный, непрерывный звон комаров над стоячей водой в пруду, где паслись гуси.
Тринадцатый год шёл ей тогда, но в деревне в тринадцать уже пашут, и к восемнадцати Анна была крепкой, ладной — плечи развернулись, талия тонкая, а коса, тугая и тяжёлая, падала почти до колен.
Мать говорила: «Вся в меня. Такая же упрямая, и глаза такие же — серые, как овчина».
Анна в то утро встала, когда звёзды ещё не погасли.
Она любила это время — предрассветный час, когда мир ещё не налился жаром, и по траве можно было пройти, оставляя тёмные следы от росы. Она вышла на крыльцо, зевнула, прикрывая рот ладонью, и посмотрела на восток.
Там, за оврагом, за полосой ржи, небо начинало светлеть — медленно, как будто кто-то вынимал из-за горизонта тёмный платок.
Анна скинула сарафан, оставшись в одной льняной рубахе до пят, и пошла к колодцу, чтобы умыться.
Вода была ледяная, она обожгла лицо, заставила вздрогнуть, и она рассмеялась — звонко, по-девичьи, никого не боясь разбудить.
Ей было хорошо в своей коже, в своём теле, которое знало каждое движение: как нагнуться, как поднять ведро, как откинуть голову, чтобы длинная коса не мешала.
День обещал быть знойным.
Уже к восходу солнца небо сделалось бледным, выцветшим, как холстина, и рожь на полях стояла поникшая, налитая тяжестью, но ещё не дозревшая.
Анна с матерью и двумя соседками отправились на покос — заливной луг за околицей, где трава стояла по пояс.
Оказавшись там, Анна зажмурилась. Луг был зелёный, влажный, с островками жёлтой кашки и синих колокольчиков, и над ним кружились жужжащие шмели, нагруженные пыльцой. В воздухе плавал густой, сладкий дух — смесь мёда, скошенной за вчера отавы и нагретой речной воды, что струилась рядом, за кустами ивняка.
Анна взяла косу.
Она умела косить с десяти лет — отец учил, пока был жив, и теперь она делала это машинально, ровно, не сбивая дыхания.
Коса звенела, входя в траву, и за ней ложились ровные валки, пахнущие соком и зеленью. Пот выступал на виске, стекал за ворот, щипал глаза, но Анна не останавливалась.
Она чувствовала, как мышцы на руках наливаются приятной тяжестью, как грудь наполняется воздухом, и в такт движению она напевала что-то старую, без слов — песню, которую пела ещё её бабка, когда молотила рожь цепом.
В этой песне слышалось что-то древнее, как сама земля, и Анна, даже не понимая слов, чувствовала, как они отзываются где-то глубоко внутри, в костях.
К полудню солнце поднялось высоко, и луг превратился в раскалённую сковороду. Воздух над травой дрожал, плавился, и далёкий лес на горизонте казался размытым, синим, словно нарисованным акварелью. Анна выпрямилась, вытерла лицо подолом рубахи и оглянулась.
Мать сидела в тени старого вяза, развязывала узелок с едой — чёрный хлеб, сало, молодой лук и краюха творогу, завернутая в мокрую тряпицу, чтобы не скис.
«Иди, дочка, отдохни, — крикнула она, — а то свалишься, я тебя с косой не потащу».
Анна улыбнулась, воткнула косу в землю и побрела к речке, чтобы ополоснуть лицо.
Речка была мелкая, тёплая, с песчаным дном.
Она разделась до пояса, зашла в воду по колено, нагнулась и окунула голову — коса распустилась, поплыла по течению, как тёмный мох. Холодок пробежал по спине, и она вздохнула с наслаждением.
Подняв голову, она увидела, что на другом берегу, в кустах ольхи, стоит какой-то человек. Она не сразу заметила его — он стоял неподвижно, будто тоже только что вышел из воды, и смотрел прямо на неё.
Анна вздрогнула, быстро, насколько могла, прикрыла грудь руками, натянула мокрую рубаху и окликнула:
— Эй! Ты чего подсматриваешь?
Голос её прозвучал резче, чем она хотела.
Человек сделал шаг вперёд, и солнечный свет упал на его лицо.
Он был молод, ростом высок, худ, но не тощ — жилист, как молодой дубок. На нём была серая рубаха, подпоясанная верёвкой, и рыжие от пыли сапоги.
Волосы у него были светлые, почти белые, и глаза — такие светлые, что казались прозрачными, как вода в речке.
— Простите, девушка, — сказал он, и голос его оказался мягким, с каким-то нездешним, певучим выговором, — я не подсматривал.
Я просто шёл мимо и засмотрелся.
Вы как русалка из сказки.
Он улыбнулся, и улыбка у него была простая, без лукавства. Анна вспыхнула — щёки загорелись так, что даже вода не остудила их. Она вышла на берег, одёрнула подол и спросила, стараясь говорить сердито:
— Ты кто такой? Наших тут нет с такой речью.
— Григорий я, — сказал он, — Гриша.
Мы тут мост чиним, за поворотом, у старой мельницы. Плотники из города. Нас пятеро.
Я к вам пришёл попросить воды, если позволите.
Он указал на ведро, что стояло у самого берега — Анна принесла его с собой, чтобы напоить корову, когда вернётся с покоса.
Анна кивнула, чувствуя, как сердце её колотится где-то у самого горла, и он подошёл, зачерпнул ковшом воды, поднёс к губам.
Она заметила его руки — большие, с тёмными въевшимися смолами, пальцы длинные, как у музыканта, хотя он был плотник.
Когда он пил, капля воды скатилась по его подбородку и упала на траву, и Анна почему-то запомнила эту каплю — как она блеснула на солнце и исчезла.
— Хорошая вода, — сказал он, вытирая губы рукавом. — Наша, городская, — железом пахнет.
А тут — трава и земля. Спасибо.
И он сделал шаг назад, собираясь уходить, но Анна вдруг сказала — сама не зная зачем:
— Постой. Ты, может, голоден?
Мать там, в тени, обедать нас позвала.
Пойдём. Мы тебя накормим.
Она даже испугалась своей смелости.
Но она видела, как он устал, как на скулах у него лежат тени от бессонницы, и на рубахе у него заплата, грубо пришитая, видно, сам себе латал. Гриша помедлил, посмотрел на неё, и в глазах его мелькнуло что-то — то ли благодарность, то ли удивление. Он кивнул:
— Если не стесню.
Они пошли через луг, и Анна чувствовала, как он идёт рядом — чуть сзади, не наступая ей на пятки.
От него пахло сосновой стружкой, сухим деревом и потом. Она шла впереди, раздвигая траву, и думала: «Что это я делаю? Мать же спросит. Соседки увидят».
Но ей было всё равно. Она впервые в жизни вела за собой чужого человека, и это было странно, волнительно и до жути правильно, как будто она шла по тропинке, которую знала с детства, хотя видела её впервые.
Мать при виде незнакомца нахмурилась, но, когда Гриша поклонился и сказал: «Здравствуйте, матушка, плотник я, мост чиним, простите, что побеспокоил», — лицо её немного смягчилось.
Она молча протянула ему кусок хлеба с салом и кружку молока.
Гриша взял, поклонился ещё раз, сел на траву в отдалении, чтобы не мешать женскому разговору, и стал есть.
А Анна, сидя рядом с матерью, не могла отвести от него глаз
. Она видела, как он жуёт хлеб, как смотрит вдаль, на лес.
И в ней поднималось что-то новое — тревожное, как перед грозой, и сладкое, как мед, который только что сняли с ульев.
Когда Гриша поел, он подошёл, поблагодарил, сказал, что если что понадобится — мост их, за мельницей, всегда можно найти, и ушёл.
Ушёл быстро, почти побежал, скрылся за ивняком у реки.
Анна проводила его взглядом, а потом заметила, что на траве, где он сидел, осталась маленькая щепка — сосновая, завитая стружкой.
Она подняла её, покрутила в пальцах, спрятала в карман.
И когда мать спросила: «Что это ты?», она ответила: «Ничего. Так. Сорняк».
А вечером, когда луг был скошен, и Анна лежала на сеновале, глядя в открытое настежь окошко, она достала ту щепку и приложила к носу.
Она пахла летом, смолой и чужим, далёким городом, которого она никогда не видела.
И Анна поняла, что этот день она запомнит навсегда, даже если больше никогда не встретит этого светловолосого плотника.
Потому что в этот день её мир, ровный и привычный, как накатанная тележная колея, вдруг раздвинулся, и в нём появилось что-то, чему она не знала названия.
Она закрыла глаза и прошептала в темноту:
— Гриша.
Имя прозвучало так просто и так чужеродно на её деревенском языке, что она даже улыбнулась. А за окном запел соловей, и его песня лилась, переливалась, как вода, и Анне казалось, что поёт он именно для неё, для одной — потому что такою, как сегодня, она уже никогда не будет.
****
После той встречи на лугу прошло три недели.
Три недели, за которые Анна успела скосить второй покос, перебрать картошку в погребе, выстирать и выбелить на солнце все холсты и трижды пересчитать в уме дни, оставшиеся до сенокоса. Но мысли её были не о снопах и не о погоде.
Мысли её каждый день, как по расписанной дороге, бежали к старой мельнице, за поворот, туда, где пахло свежей сосной и слышался стук топоров. Она не ходила туда — не решалась.
Но каждый вечер, выгоняя корову к реке, она заставляла себя идти не напрямик, а в обход, через ольховый овраг, откуда виден был край недостроенного моста.
Она смотрела оттуда, прикрыв глаза ладонью, и видела фигурки — их было пятеро, но она всегда находила ту, одну, самую высокую, что работала без рубахи, на солнце, и спина её блестела, как у выкупанного в реке жеребца.
Она возвращалась домой с пустыми руками и тяжёлым сердцем. Мать косилась, но молчала, только однажды спросила:
— Ты чего это, дочка, всё к речке ходишь? Ведро у тебя полное, корова напоена.
Глаза у тебя — как у больной, не в себе ты.
Анна вспыхнула, но нашлась:
— Трава там нынче добрая. Я смотрю, где завтра косить будем.
— Ишь ты, — усмехнулась мать, но не стала допытываться. Женское чутьё у неё было острое, как коса, но до поры она не хотела резать.
Но в тот день, когда небо стало белым от зноя и даже тени перестали давать прохладу, Анна не выдержала.
Она сказала матери, что пойдёт за щавелем на болото, а сама свернула к мельнице.
Ноги несли её сами, без её воли, и она почти бежала, чувствуя, как подошвы босых ног обжигает раскалённая пыль дороги.
В траве стрекотали кузнечики, и этот непрерывный звон сливался с гулом крови в висках. «Глупая, — думала она, — что я ему скажу? Увидит — и только посмеётся».
Но шаг не сбавляла.
Когда она вышла из ольховника и увидела мост, сердце тревожно забилось.
Мост уже почти был готов — грубые сосновые сваи уходили в воду, настил был настлан, и только перила ещё не стояли. Пахло здесь сильно, густо: свежим деревом, смолой, речной тиной и потом.
И посреди этого запаха стоял он — Гриша, один, без рубахи, в одних портах, с топором в руках.
Он тёсал доску, и щепки, белые, завитые, разлетались у его ног, падая в воду и уплывая по течению. Анна остановилась, переводя дыхание, и не знала, что делать — то ли отступить в кусты, то ли подать голос. Но он, будто почувствовав её взгляд, поднял голову и улыбнулся. Он не удивился, будто ждал её всё это время.
— А я знал, что ты придёшь, — сказал он, опуская топор и вытирая лицо предплечьем. — Долго ждал, аж три недели.
Думал, может, ты в городе моём пропала.
Анна шагнула вперёд, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Она не знала, что ответить, и потому сказала первое, что пришло в голову:
— Я за водой пришла. У нас в реке, говорят, рыба дохнет, а мне для щей надо.
Гриша рассмеялся — негромко, грудью, и этот смех был похож на журчанье воды.
— За водой так за водой, — сказал он, кивая на ведро, которое она действительно взяла с собой, но забыла об этом.
— Набирай. Вода здесь чистая, я сам каждое утро умываюсь.
Анна подошла к краю моста, где доски ещё не были приколочены, и опустилась на корточки, зачерпнула ведро.
Вода была тёмной, со старыми листьями, но студёной.
Она поднесла её к губам, сделала глоток, и вдруг почувствовала, что Гриша стоит совсем рядом, почти за спиной.
Она обернулась, и он протянул ей что-то — маленькое, выточенное из светлого дерева. Это был конёк. Голова, шея, спина — всё было прорезано с такой любовью и тщательностью, будто он делал его не неделю, а целую зиму.
Только хвост был обломан — нечаянно, наверное.
— Это тебе, — сказал он, и голос его вдруг стал серьёзным. — Я же говорил: сделаю, чтобы ты ускакала от бед.
Пусть будет. Хвост я тебе новый приделаю, когда время найдётся. Главное — ноги целы, а хвост наживное.
Анна взяла конька.
Дерево было тёплым, гладким, отшлифованным его руками, и на нём ещё сохранился запах смолы.
Она сжала игрушку в кулаке и почувствовала, как к глазам подступают слёзы — непонятно от чего.
От счастья? От страха? Или от того, что никто и никогда не делал ей таких подарков, даже отец, который умел мастерить, но был скуп на нежности.
Она посмотрела на Гришу, и в этом взгляде было всё — и благодарность, и вопрос, и то, что словами не передать.
— Спасибо, — выдохнула она.
Гриша стоял близко, и она слышала его дыхание — ровное, тяжёлое после работы.
На груди у него блестели капельки пота, и в солнечном свете они казались мелкими, как роса.
Он вдруг протянул руку и осторожно, почти не касаясь, убрал с её щеки выбившуюся прядь волос. Прикосновение его пальцев было шершавым, но таким живым, что Анна вздрогнула, будто её коснулась молния.
— Ты красивая, Анна, — сказал он тихо. — Как ясный день.
Я с тех пор, как увидел тебя на лугу, спать перестал.
Всё думаю — как так можно, чтобы человек был и свет от него шёл, как от лампады.
Анна опустила глаза.
Слова его обжигали, она не знала, как на них отвечать — у неё в деревне не говорили так. Говорили просто: «зайди», «подай», «садись». А тут — «лампада», «ясный день».
От этих слов у неё кружилась голова, и она оперлась рукой о сваю, чтобы не упасть.
— Не надо так, — сказала она, но голос её дрожал. — Я простая. Я коров дою и косить умею.
Ты меня не знаешь.
— А я не хочу знать больше, — ответил он, улыбнувшись, но в глазах у него была грусть.
— Мне и того, что знаю, хватит на всю жизнь.
И тут небо, которое всё утро было белым от зноя, вдруг потемнело. Ветер налетел резко, с юга, взметнул пыль с дороги, закрутил стружки, и они, как белые снежинки, заметались в воздухе. Гриша поднял голову, прищурился.
— Гроза будет, — сказал он.
— Большая. Пойдём, укроемся.
Он схватил её за руку, и она не отняла её.
Они побежали по мосту, потом по тропинке вниз, к старой кузнице, что стояла у мельницы.
Кузница была заброшена, без дверей, но с крышей, и они вбежали туда как раз в тот момент, когда с неба обрушился первый ливень.
Дождь хлынул стеной, такой плотной, что мир за порогом кузницы растворился в серой мгле. Капли барабанили по железной крыше, по листьям, по траве, и этот шум был таким громким, что говорить было почти невозможно.
Анна стояла у входа, смотрела на дождь и чувствовала, как Гриша стоит рядом — близко, плечом к плечу.
Он смотрел на неё, а не на дождь, и она знала это, хотя не оборачивалась. Она чувствовала его взгляд на своей щеке, на шее, на руке, где на запястье билась жилка.
Она замерла, боясь повернуть голову.
— Анна, — сказал он тихо, почти шепотом, перекрывая шум дождя. — Я уеду через месяц.
Мост доделаем — и дальше, на север.
Нас зовут, там лес валить. Но я хочу, чтобы ты знала: я вернусь.
Ты верь мне, ладно?
Она обернулась. Его глаза были светлыми, как речная вода, и в них отражался мокрый, серый свет грозы. Она хотела сказать: «Верю». Но из горла вырвалось только одно слово:
— Зачем?
— За тобой, — ответил он просто. — Я ищу тебя, Анна.
Я с самого детства ищу, а нашел только в этом болоте.
Ты жди меня, слышишь? Дождёмся весны, я приеду, и мы уедем. Там, в городе, я дом построю.
Будешь хозяйкой.
Она молчала, но внутри неё поднималась волна — тёплая, как та вода в речке. Она не верила в слова, потому что в деревне все знали: обещания приезжих — как ветер, дунул и ушёл. Но она верила в его глаза. В то, как он держал её руку и не отпускал.
— Я буду ждать, — сказала она, и голос её прозвучал твёрдо, как приговор. — Но если обманешь, я сама тебя найду и убью.
У меня серп острый.
Гриша рассмеялся, и его смех был громче дождя.
Он притянул её к себе, обнял, и она уткнулась носом в его мокрое плечо, вдыхая запах сосны и грозы.
Он поцеловал её в макушку, и в этом поцелуе было столько нежности, что Анна заплакала — тихо, беззвучно, пряча слёзы в его рубахе.
А дождь всё лил и лил, смывая пыль с дорог, наполняя реку, и казалось, что время остановилось, что они стоят так уже целую вечность, и будут стоять до скончания дней.
Но дождь кончился так же внезапно, как и начался. Солнце выглянуло из-за туч, и капли на листьях засверкали, как стёкла.
Мир стал чистым, прозрачным и звонким, и Анна, выйдя из кузницы, увидела над лесом двойную радугу — одну над другой, яркую и нереальную.
Она пошла домой. В кармане у неё лежал деревянный конёк, и она сжимала его в кулаке, чувствуя, как доска нагревается от её ладони. У калитки её встретила мать.
— Где ты была, срамница? — строго спросила она, но в голосе была тревога.
— Тебя обыскались.
И Пётр приходил, сметану принёс, спрашивал, не надо ли помочь.
При имени Петра Анна вздрогнула.
Она вдруг вспомнила о нём — о том, что он вернулся с покосов, о том, что мать уже шепталась с его матерью. Она вспомнила его лицо — доброе, простое, без загадки.
И ей стало стыдно. Она не ответила матери, прошла в избу, легла на лавку и закрыла глаза.
Перед глазами стоял Гриша — его руки, его улыбка, его обещание. И радуга над лесом. И конёк в кармане, который она, не вынимая, гладила пальцами, как живого.
«Вернётся, — думала она, — вернётся. А если нет — я не переживу. Но я дождусь».
И она заснула, прижимая к груди память о грозе, которая пахла свободой.
*********
Осень того года выдалась долгой и томительной, как предсмертный вздох. После той грозы, что застала их в старой кузнице, дни потянулись медленно, один за другим, похожие на тяжёлые, мокрые снопы, которые никак не убрать до дождя. Анна жила в каком-то странном, пограничном состоянии — она не принадлежала ни дому, ни полю, ни даже самой себе. Каждое утро, просыпаясь, она первым делом прижимала ладонь к груди, где под рубахой висел на шнурке деревянный конёк, и шептала: «Ещё день». Словно бы она отмеряла время не солнцем и не петухами, а этим маленьким, тёплым от тела талисманом, который хранил в себе обещание.
Они виделись ещё трижды до его отъезда. Трижды — как три сжатых, ярких, до боли драгоценных дня, которые она запомнила до последней черты, до последней трещинки на облаках.
В первый раз она пришла к мосту уже засветло, когда над рекой висел туман, густой и молочный, и босые ноги оставляли тёмные следы на мокрой траве.
Гриша стоял на краю почти готового настила и смотрел, как солнце поднимается над лесом. Он обернулся, услышав её шаги, и улыбнулся той улыбкой, от которой у неё сладко замирало сердце. Они не говорили о будущем, не говорили о том, что он уедет. Они просто сидели на брёвнах, свесив ноги в воду, и смотрели, как мелкая рыба мелькает в тени свай, как на поверхности воды появляются круги от упавших листьев.
Анна положила голову ему на плечо и чувствовала, как его дыхание — ровное, глубокое — сливается с её дыханием в одно. Ветер доносил запах мокрой коры и остывшей за ночь земли, и ей казалось, что она никогда не была так счастлива, как в эту минуту, когда тишина говорит громче слов.
Гриша вдруг заговорил о своём детстве — о том, как он рос без отца, о матери, что умерла от чахотки, когда ему было двенадцать, о том, как он ушёл из дома в пятнадцать лет, сперва на фабрику, потом в плотники. Голос его был ровным, бесстрастным, но Анна чувствовала, как под этой внешней спокойной водой скрывается глубокое дно, полное тины и давних ран. Она взяла его за руку и сказала: «Теперь не один ты. Я здесь». Он крепко сжал её пальцы, не сказав ни слова, но этого было довольно.
Во второй раз — на закате, в день, когда ветер сорвал с тополей больше половины листвы, и они кружились в воздухе, как жёлтые бабочки, предвещая скорый холод.
Гриша пришёл к огородам, стоял за калиткой, не решаясь войти, пока мать Анны спала в доме после обеда. Анна выскользнула через заднюю дверь, босая, в одной рубахе, с распущенными волосами, и они пошли по тропинке к старому кладбищу, что пряталось за оврагом, на холме. Там, среди покосившихся крестов, где трава росла особенной, тёмной и сочной от того, что здесь лежали мёртвые, он остановился и сказал: «Я привёз тебе подарок — не такой, как конёк, а другой».
И протянул ей маленькую, небрежно обвязанную верёвочкой жестяную коробку из-под чая. Анна открыла её дрожащими руками. Внутри лежало перо — не птичье, а стальное, для письма, и небольшой пузырёк чернил, тёмных, почти чёрных.
«Пиши мне, Анна, — сказал он, — письма пиши. У меня в городе есть адрес, оставлю тебе. Когда уеду, я буду каждую неделю отсылать тебе весточку, пока не вернусь».
Она посмотрела на него, и вдруг внутри неё поднялась такая тоска, что она чуть не закричала. Она поняла, что он уедет уже скоро, через несколько дней, и что она останется здесь, одна, в этой тишине, которая вдруг показалась ей тюрьмой.
Она схватила его за рукав и сказала: «Не уезжай. Останься. Я брошу всё, мы уйдём в город вместе, сейчас».
Гриша покачал головой, и его светлые глаза потемнели. «Нельзя, Аня, — сказал он, — не сейчас. Я приеду за тобой, как и обещал. Я должен сначала осесть, найти работу, дом, понять, куда нас поставить. Ты же не захочешь жить в землянке, как зверь, и я не хочу.
Дай мне полгода, — весна придёт, и я вернусь». Она заплакала — первый раз при нём, и он обнял её, прижал к груди, гладил по волосам и шептал что-то успокаивающее, но она не слышала слов — она слышала только биение его сердца, быстрое и взволнованное, и хотела запомнить его навсегда.
В третий раз они простились у старой мельницы на рассвете, когда мост был уже закончен, обит новыми досками, и пахло не только деревом, но и свежей краской. Плотники сворачивали своё нехитрое хозяйство: нагружали телегу инструментом, ящиками, свёрнутыми в рулоны брезентами.
Гриша стоял у воды, задумчивый, худой, в своей серой рубахе, и смотрел, как Анна идёт к нему через луг. Трава уже пожелтела, пожухла, и под ногами хрустела, как сухая бумага.
Он обернулся, и в его взгляде было столько боли, что Анна на миг остановилась. Но она подошла, взяла его за руки и сказала: «Ты только вернись. А я буду ждать. Хоть сто лет. Хоть всю жизнь».
Он притянул её к себе, поцеловал долго, до хруста в висках, а потом отстранился, достал из кармана сложенный вчетверо клочок бумаги и вложил в её ладонь. «Вот адрес. Пиши. Слышишь?
Я каждое письмо буду хранить». Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Он сел на телегу, лошадь тронула, и колёса заскрипели по сухой дороге. Анна стояла и смотрела, как он удаляется — сначала видно было лицо, потом только спину, потом только пыль, что поднималась за телегой и медленно оседала на траву.
Она стояла, пока он не скрылся за поворотом, у леса, и тогда только почувствовала, что сжимает в кулаке клочок бумаги, и что она плачет — тихо, беззвучно, так, как плачут, когда никто не видит.
****
В тот же вечер она пришла домой с красными глазами и опухшим лицом. Мать, сидевшая на завалинке и чистившая картошку в медном тазу, подняла на неё тяжёлый, пытливый взгляд и спросила: «Проводила?» Анна остановилась, как вкопанная, но не стала отпираться. «Да», — сказала она просто, и в этом «да» было столько, что мать вздохнула — долгим, скрипучим вздохом, каким вздыхают, когда понимают, что словами не поможешь.
«Глупая ты, дочка, — сказала она, продолжая скрести ножом картофельную кожуру.
— Глупая. Плотники они такие — сегодня здесь, завтра там. У них и бабы свои есть, там, в городах. А ты останешься с носом».
Анна хотела возразить, но мать перебила её: «Ладно, иди, умойся. Пётр вечером зайдёт, дров наколоть обещал. Не срами меня».
Анна ничего не ответила, прошла в избу, села на лавку и долго смотрела в тёмное окно, где уже зажигались первые звёзды.
Пётр пришёл, как и обещал, с топором в руке, высокий, сутулый, в картузе, сдвинутом на затылок. Он был старше неё лет на десять, и все в деревне уже прочили его в мужья Анне — не потому, что она его любила, а потому что он был надёжен, работящ, и земля у него была своя, хорошая, в двух местах — на выгоне и у реки.
Он покосился на неё, когда она вышла на крыльцо, но ничего не сказал, только кивнул, как здороваются с соседкой, и пошёл к поленнице.
Анна смотрела на его широкую спину, на то, как он уверенно берётся за топор, как отбивает ритм — раз-два, раз-два, и щепки разлетаются, как белые искры.
И вдруг ей стало до боли, до слёз жалко этого человека — не за себя, а за него, за его добрую, нескладную душу, которая не знала, что ей не быть любимой, что уже есть другой, и он уехал, но остался в ней.
В ту ночь Анна не спала.
Она лежала на сеновале, укрывшись овчиной, и смотрела в щель между досками крыши, где виднелся клочок неба, усеянного звёздами. Она думала о Грише — о том, где он теперь, спит ли, едет ли, смотрит ли на те же звёзды, что и она.
Она достала из-за пазухи конька, сжала его в ладони, и ей показалось, что он теплее, чем обычно. Она закрыла глаза и представила, что она — птица, что она летит за той телегой, догоняет её, садится на плечо Грише, и он несёт её с собой в неведомый город, где высокие дома, где шум, где пахнет не сеном и навозом, а дымом фабрик и железом.
Она так ярко всё это видела, что даже улыбнулась, но улыбка тут же погасла: рядом кто-то зашевелился. Это был кот, который забрался на сеновал и теперь тёрся о её плечо, мурлыкая.
Анна погладила его, но кота было мало — ей нужен был он, Гриша, его тёплые руки, его смех, его глаза. «Ты вернёшься, — прошептала она в темноту, — ты должен вернуться. Иначе я не выживу».
******
Осень перешла в зиму быстро, как будто кто-то перелистнул страницу календаря одним резким движением.
В середине октября ударил первый мороз, и листья, которые ещё держались на ветвях, вдруг заледенели и опали, звеня, как стеклянные монетки, когда падали на промёрзшую землю.
Анна смотрела, как улетают последние журавли — они тянулись клином за леса, и крик их был таким печальным, что сердце сжималось. Она стояла на крыльце, кутаясь в старый шерстяной платок, и считала дни: десять дней с его отъезда, двадцать, тридцать.
Она уже отправила первое письмо, написав его три раза, перечёркивая и переписывая снова, потому что находила слова то слишком простыми, то слишком цветистыми. Мать купила ей на базаре два конверта, когда узнала, что Анна собралась писать, но сказала при этом: «Зря деньги тратишь, дочка. Не вернётся он».
Анна не слушала.
Она заклеила конверт крахмальным клейстером и отдала его почтальону, который ездил в город раз в две недели. И потом ждала ответа — ждала с такой силой...
Прошёл месяц. Потом два.
Ответа всё не было. Анна сначала не верила, что он забыл — она думала, что письмо затерялось, что почтальон не передал, что Гриша писал, но ответ пришёл позже. Но когда наступил декабрь и выпал первый снег, белый, пушистый, как пух из старой подушки, Анна поняла: что-то пошло не так.
Ей хотелось плакать, но слёз не было — вместо них в груди поселился какой-то холодный, твёрдый ком, как камень, который не таял. Она перестала выбегать к почтальону. Перестала смотреть на дорогу.
Она ходила по дому, как тень, и мать глядела на неё с тревогой, но молчала. Только Пётр однажды, когда она мыла посуду у колодца, подошёл, взял из её рук ведро и сказал: «Анна, ты чего? Больна?»
Она вздрогнула, подняла глаза, и впервые за все эти месяцы посмотрела на него не как на мебель, а как на человека.
Он стоял перед ней, заросший, рыжий, с добрыми, понимающими глазами, и она вдруг поняла, что он всё знает. Всё.
И о плотнике, и о письмах, и о том, что она ждёт ответа, которого нет. Она почувствовала себя голой — не телом, а душой, и ей стало стыдно. «Ничего, — сказала она, — пройдёт».
Пётр ничего не ответил, только поставил ведро на место и пошёл к дому. И в его походке, в том, как он опустил плечи, было столько смирения, что Анна чуть не закричала ему вслед: «Прости меня! Я не хочу тебя обманывать!»
Но она промолчала.
*****
Зима шла.
Дни становились короче, как сгоревшие свечи, и вечера тянулись бесконечно, полные мрака и тишины.
Анна сидела у печи, перебирала сухие травы, которые собрала ещё летом — мяту, душицу, зверобой, — и вдыхала их горький, успокаивающий запах.
Она стала ходить в церковь — не потому, что была набожной, а потому что там, среди старых икон и полутьмы, было спокойно. Она ставила свечку перед иконой Богородицы и просила — не о возвращении Гриши, а о том, чтобы ей дали сил жить дальше, не сойти с ума, не выбежать на мороз, чтобы ветер унёс её за горизонт.
И когда она возвращалась домой, ей казалось, что на душе становится чуть легче.
Но ненадолго.
В канун Нового года мать позвала Петра ужинать
. Он пришёл, принёс кусок сала и банку мёда, снял шапку, перекрестился на икону и сел за стол. Анна сидела напротив и смотрела, как он ест — неторопливо, с достоинством, обмакивая хлеб в солонку.
Вдруг он поднял голову и сказал: «Анна, я тебя взять хочу. В жёны. Давно хочу, но не говорил. Если согласна, весной свадьбу сыграем».
Голос его был ровным, как доска, без дрожи, без обмана.
Анна замерла. Она смотрела на него, и внутри неё всё переворачивалось — отчаяние, страх, тоска, а потом вдруг пробилось что-то другое, похожее на благодарность. Этот человек, такой простой, такой надёжный, предлагал ей якорь в море, где её штормило уже не первый месяц.
Она посмотрела на мать — мать кивнула едва заметно, мол, соглашайся. И Анна вдруг, сама не зная зачем, сказала: «Да. Согласна».
Слово вырвалось, как стон, и она не могла понять, от счастья это или от боли. Пётр улыбнулся, редко и неловко, как человек, который не привык показывать свои чувства, и взял её за руку поверх стола.
Рука у него была тёплая, шершавая, и Анна не отняла её. Она сидела и думала: «Гриша, ты не вернулся. Значит, я не твоя. Значит, я ничья». И она сжала пальцы Петра в ответ.
*****
В ту ночь, лёжа в своей постели, Анна заплакала впервые за долгое время. Она лежала на боку, лицом к стене, и слёзы текли сами собой, горячие и солёные, и она не вытирала их.
Она думала о том, что предала Гришу, что изменила ему, даже не дождавшись ответа. Но как можно ждать, если нет ответа? Как можно верить обещаниям, если за ними стоит пустота?
Она знала, что Пётр будет добрым мужем, будет любить её — иначе, не так, как Гриша, но любить.
Она будет ему рожать детей, вести хозяйство, жить как все — просто, привычно, без надежды. И когда она представила эту жизнь, она поняла, что это — не жизнь. Это — существование.
Но выбора у неё не было.
Она взяла с полки конька, того самого, которого выточил Гриша, и сжала его в руке, глядя на лунный свет, что пробивался через ставень. Она прошептала в темноту: «Ты вернёшься, но я уже буду не твоя. Зачем же ты мне приснился? Зачем?»
Конёк был тёплым и гладким, и она, как тогда, на лугу, прижала его к груди и закрыла глаза. За окном завывал ветер, кружил снег, и казалось, что вся зима, весь этот белый, глухой мир плачет вместе с ней.
******
Весна пришла поздно, как нехотя, с грязью и талым снегом, который хлюпал под ногами, и с первыми робкими проталинами
. Анна стояла на крыльце, когда за калиткой послышался стук — резкий, громкий, как удар молота. Сердце её замерло, остановилось, как швейная машина, когда кончается нитка.
Она открыла калитку. На пороге стоял незнакомый мужик, худой, заросший, с мешком за плечами. Он посмотрел на неё и сказал: «Анна? Я от Григория. Он… он при смерти. У нас в артели случилась беда, его бревном придавило на лесоповале.
Лежит в больнице, при смерти. Он просил передать — велел тебе не ждать. Сказал: живи, Анна, живи, как хочешь. Я не вернусь».
Анна стояла, как громом поражённая. Она смотрела на мужика, на его усталое лицо, на дорогу позади, где виднелась ещё не растаявшая грязь, и не могла вымолвить ни слова.
Мужик вздохнул, вытащил из-за пазухи сложенное письмо, запечатанное сургучом, и протянул ей. «Держи. Он велел отдать лично в руки». Анна взяла письмо, но не распечатала.
Она стояла и смотрела на него, как на чужую, незнакомую вещь. Мужик пожал плечами, развернулся и пошёл прочь, хлюпая по грязи.
Анна долго стояла у калитки, сжимая письмо в руке, пока не озябла окончательно. Ветер сдувал с её платка сосульки, и капли замерзали на лице. Она не чувствовала холода.
Она чувствовала только, как в груди медленно разворачивается тьма — чёрная, глубокая, без единой искры. Она не стала рвать письмо, не стала его читать там, на улице.
Она вошла в дом, села у печи, и долго смотрела на конверт, на его красивые, ровные буквы, на сургучную печать, на то, как дрожат её руки. Наконец она вскрыла конверт осторожно, как будто боялась поранить его, и прочитала короткое, почти сухое письмо: «Анна, прости, что не ответил раньше. Я попал в больницу, теперь не встану. Ты не жди меня, выходи за Петра. Он хороший человек. А конька храни — он тебе пригодится. Счастья тебе, Гриша».
Она перечитала эти строки трижды, потом ещё раз, пока буквы не стали расплываться перед глазами. Она не заплакала. Она не вскрикнула. Она просто сидела и смотрела на письмо, и в голове её было пусто, как в выстывшей за ночь печи.
******
Свадьбу играли в конце мая, когда зацвели яблони и воздух стал густым от белых лепестков.
Анна стояла в белом платье, сшитом из тонкого ситца, с венком из полевых цветов на голове, и смотрела, как Пётр ведёт её к алтарю.
Она шла ровно, не спотыкаясь, но внутри неё всё было сжато, как кулак, который не разжимается.
Когда они вышли из церкви, на паперти она случайно взглянула на дорогу — ту самую, что уходила к лесу. Дорога была пуста, только ветер гнал по ней пыль и сухие лепестки.
ТоАнна отвернулась, улыбнулась Петру и сказала: «Пойдём, муж». Он улыбнулся, взял её за руку, и они пошли через луг, где трава уже поднялась по колено, и где, как ей показалось на миг, за дальним стогом мелькнула светлая фигура. Но она не обернулась. Она знала, что если обернётся — не выдержит.
Так началась её новая жизнь.
Жизнь без ожидания. Жизнь без обещаний.
Только земля, дом, заботы и тишина, которая и была её настоящим мужем на долгие сорок лет. И только ночью, когда Пётр засыпал рядом, она вынимала из тайника, спрятанного под доской пола, деревянного конька и сжимала его в кулаке, вспоминая то лето, ту грозу, тот поцелуй, который навсегда остался в её сердце, как рубцовая рана на коре яблони. И ветер за окнами снова шуршал листьями, как будто переписывал старую повесть, где всё уже было сказано, но никто не хотел ставить точку.
Продолжение следует...
Глава 2