Мое рабочее место — пульт оператора в центральной диспетчерской крупного округа. Часы между полуночью и шестью утра творят с человеческой психикой что-то страшное. Пока остальной мир спит, ты сидишь в темной комнате, где на полную мощность молотят кондиционеры, смотришь в светящиеся мониторы и слушаешь о самых жутких мгновениях в жизни чужих людей. Пьяные аварии, домашнее насилие, инфаркты и просто глубоко одинокие старики, которым посреди ночи нужно хоть с кем-то поговорить. Со временем учишься отключать эмоции и строго следовать городским протоколам.
Обучение было недолгим. Старший смены выдал мне толстенную папку с кодами, показал, как входить в программу маршрутизации звонков, и указал на стол в самом дальнем углу. Диспетчер, который сидел там до меня, уволился без предупреждения. Просто встал и ушел посреди смены в ночь на среду — и больше не появлялся. В офисе о нем вспоминать не любили.
Когда я впервые сел за этот стол, то заметил маленький желтый стикер, намертво прилепленный к нижней рамке главного монитора. Почерк был дерганым, буквы вдавливались в бумагу с такой силой, что ручка едва не прорвала ее насквозь.
На листке было написано одно-единственное, очень странное правило: «Если звонящий говорит на неизвестном щелкающем диалекте и просит переводчика, немедленно переведи его на Линию 9 (линия мертва) и повесь трубку».
Я долго разглядывал эту записку. В экстренные службы звонят люди, говорящие на сотнях разных языков. У нас есть целый отдел экспресс-перевода: подключаешь звонок к языковой линии, оператор выводит в канал переводчика, и мы вместе координируем выезд служб. Слить отчаявшегося человека на мертвую линию и оборвать связь — это нарушение всех мыслимых этических и профессиональных норм. Я решил, что это чья-то злая, извращенная шутка — просто у кого-то из сотрудников сдали нервы от стресса. Я отлепил стикер от монитора и швырнул его в мусорную корзину под столом.
Три недели я работал спокойно. Вызовы были стандартными. Я глушил паршивый кофе, отправлял по адресам скорые и смотрел, как стрелка часов медленно ползет к утру.
Этот звонок раздался в ночь на пятницу, ровно в три часа.
Электронная консоль резко пискнула, сигнализируя о входящем вызове с мобильного. Я нажал кнопку на гарнитуре: — Служба 112, что у вас случилось?
Пальцы уже зависли над клавиатурой, готовые заполнить пустую карточку происшествия.
В трубке стояла абсолютная, мертвая тишина. Ни тяжелого дыхания, ни шума проезжающих машин, ни свиста ветра. Звук казался пугающе стерильным.
А потом раздалось щелканье.
Это была быстрая, ритмичная череда глухих, влажных звуков. Словно мокрый язык бьется о нёбо, а поверх этого накладывается скрежет трущихся друг о друга острых камней. Щелканье меняло тональность и темп, складываясь в сложный, четкий ритм. Становилось ясно: это чужая, но полноценная речь. Мне и раньше попадались редкие диалекты, но эта аудиозапись казалась чем-то совершенно противоестественным. Волоски на затылке встали дыбом.
— Алло, — повторил я, стараясь говорить ровно. — Я вас не понимаю. Вам нужна полиция, пожарные или скорая?
Щелканье прекратилось. Сквозь помехи прорезался глубокий, сильно искаженный голос. Он звучал дико, будто для произнесения английских слов одновременно вибрировали несколько пар голосовых связок.
— Переводчик, — прохрипел голос, растягивая слоги. — Нам нужен переводчик.
В грудь ударила мощная волна адреналина. Я мгновенно вспомнил смятый желтый клочок бумаги, лежащий на дне мусорного ведра.
Я повел мышкой по экрану, наведя курсор на панель ручного перевода. Нашел Линию 9. Палец замер на левой кнопке. Я был полностью готов запустить протокол переадресации и закончить этот разговор.
Но прежде чем я успел нажать кнопку, сквозь помехи пробился другой звук.
Это был ребенок. Маленький мальчик тихо плакал на заднем плане. Его голосок звучал поразительно отчетливо, без всяких искажений.
— Пожалуйста, — всхлипывал ребенок, и его голос дрожал от неподдельного ужаса. — Пожалуйста, помогите нам. Он делает маме больно. Я хочу домой.
Моя рука застыла. Профессиональная отстраненность, которая помогала выживать на этой работе, испарилась без следа. Нельзя бросить ребенка в беде. Я убрал руку от мыши и перенес пальцы на клавиатуру.
— Я тебя слышу, — быстро заговорил я, вбивая команду принудительного отслеживания сигнала через ближайшую вышку сотовой связи. — Я на линии, не вешай трубку. Ты можешь сказать, где вы находитесь?
Мальчик не ответил. В канал снова ворвался утробный, искаженный голос, полностью заглушив плач ребенка.
— Ты остался, — прошептал он.
Щелчки взорвались с новой силой, теперь гораздо громче и агрессивнее, полностью вытеснив любые другие звуки. Этот влажный скрежет ударил по ушам через наушники так, что стало физически больно.
Я уставился на карту геолокации. Программа пыталась запеленговать сигнал, но координатная сетка явно сошла с ума. Красный круг радиуса поиска бешено скакал по карте города, растягиваясь от центра до самых окраин и не способный зафиксироваться хоть на одной точке.
— Сэр, вы должны назвать мне адрес, — потребовал я, пересиливая режущий уши скрежет. — Я высылаю патрули, но мне нужны координаты.
Помехи в трубке резко взлетели до максимума, выдав оглушительный, свистящий визг обратной связи. Я сорвал гарнитуру с головы и швырнул ее на стол. Звонок оборвался, таймер на экране сбросился на нули.
Я откинулся на спинку кресла и потер виски. Попытался поднять архивные данные вызова, чтобы запустить принудительное отслеживание вручную, но система выдала ошибку: файл поврежден. Ни номера телефона, ни цифрового следа. Словно этого звонка никогда и не было в системе.
Остаток смены я провел в состоянии липкой, непреходящей тревоги. Я то и дело косился на пустой экран, ожидая, что телефон зазвонит снова, но пульт молчал. Когда наконец пробило шесть, я собрал вещи, отметился в системе и вышел на пустую парковку к своей машине.
Кошмар начался в тот же вечер.
Я живу один в небольшой квартире на первом этаже на окраине города. Приехав домой, я запер дверь на все замки и попытался уснуть перед следующей ночной сменой. Часами лежал, уставившись в потолок, не в силах унять дрожь. Усталость наливала мышцы свинцом, но мозг наотрез отказывался отключаться.
Около двух часов дня тишина в комнате резко изменилась.
Стих низкий гул кондиционера, гнавшего воздух через вентиляцию. Далекий шум машин за окном полностью растворился в звенящем беззвучии.
А затем из темного коридора за дверью спальни донесся отчетливый, влажный звук.
Это было щелканье.
Та же самая быстрая последовательность каменного скрежета и шлепанья мокрой плоти, которую я слышал в гарнитуре. Но теперь это звучало у меня дома.
Я медленно сел, сбросив одеяло. Протянул руку к прикроватной тумбочке и достал из ящика фонарь. Включил его, направив яркий луч света прямо в открытый проем двери.
Коридор тонул в густых, неестественных тенях, которые словно сопротивлялись лучу света, пожирая его.
У самой стены, чуть в стороне от светового пятна, что-то шевелилось.
Крепче перехватив фонарь, я сделал осторожный шаг к двери и навел луч в самый центр темного коридора.
То, что находилось там, полностью противоречило законам биологии. Это было массивное, хаотичное месиво из человеческих тел и мусора, которое медленно ползло по паркету.
Его туловище целиком состояло из десятков отрезанных, покрытых страшными синяками человеческих конечностей. Руки и ноги были грубо, уродливо сплавлены в единую, перекатывающуюся массу гниющей, синюшной плоти. Конечности двигались невпопад, дергано и некоординированно таща за собой тяжелую тушу.
Эту кошмарную анатомию намертво стягивали, обвивая сизые обрубки плоти, сотни метров толстого, размотанного медного телефонного провода. Острая, ржавая проволока глубоко врезалась в мясо, оставляя рваные раны, из которых на пол сочилась густая темная сукровица.
По всей этой шевелящейся массе были разбросаны человеческие рты. На них не было лиц — просто вырванные, окровавленные губы и зубы, вживленные прямо в синюшную кожу.
И каждый из этих ртов открывался и закрывался в идеальном унисоне, издавая оглушительное, частое щелканье.
Я стоял в дверях спальни, парализованный ужасом, а мой разум отчаянно отказывался верить в то, что видели глаза. Тварь медленно развернула свою громоздкую тушу в мою сторону. Медные провода со страшным скрежетом поволоклись по полу, когда она двинулась вперед.
Инстинкт самосохранения наконец вывел меня из ступора. Я со всей силы швырнул тяжелый фонарь в это месиво из рук и ног. Корпус врезался в плоть с глухим влажным шлепком и отлетел в темноту.
Я развернулся, добежал до окна спальни, рванул створку на себя и плашмя вывалился наружу. Рухнул в кусты, бешено карабкаясь, сорвался на ноги и припустил по улице, пока легкие не начало выжигать изнутри, а ноги не стали подкашиваться.
Остаток дня я провел на задворках переполненной забегаловки, глуша чашку за чашкой черный кофе. Возвращаться в квартиру было смертельно опасно.
Но я понимал, что бегать вечно не смогу. Эта тварь пришла из-за звонка, который я не сбросил. Мне нужно было понять, что произошло, в чем смысл этого вызова и той записки.
Дождавшись заката, я поехал обратно в диспетчерскую. Вошел в здание по своей карте доступа еще до начала пересменки, пока в зале почти никого не было. Сел за стол, обошел стандартную программу и залез в необработанные диагностические логи серверных архивов.
Я откопал тот поврежденный файл. Запустил протокол ручной расшифровки, отсекая аудиодорожку, чтобы вычленить чистые географические координаты, которые вышка пыталась зафиксировать перед сбоем системы.
Программа выплюнула оборванный, сильно фрагментированный набор цифр.
Точка указывала на заброшенную промзону на самом восточном отшибе города. Там давно не было ни жилых домов, ни работающих предприятий.
Я распечатал координаты, заблокировал компьютер и вернулся к машине. Достал из багажника тяжелую железную монтировку, положил ее на пассажирское сиденье и нажал на газ.
Навигатор вел меня, пока дорога не уперлась в тупик у забора огромного, полуразрушенного комплекса. Покрытая ржавчиной вывеска, косо висевшая над главным разгрузочным доком, гласила, что когда-то здесь находился мясокомбинат. Здание было колоссальным, размером с целый квартал, и обнесено высоким забором с колючей проволокой.
Я оставил машину в заросшем бурьяном переулке, взял монтировку и пошел вдоль ограды. В одном месте сетка-рабица была с силой вырвана снизу — образовался узкий лаз, в который можно было протиснуться.
Я пролез внутрь и зашагал по потрескавшемуся бетону рампы. Железные ворота были обмотаны тяжелыми цепями, но маленькая служебная дверь сбоку оказалась слегка приоткрыта.
Я потянул ее на себя; ржавые петли оглушительно заскрипели в ночной тишине. Я вошел внутрь.
Включив фонарик на телефоне, я повел блеклым лучом по огромному пустому пространству. Главный разделочный цех поражал масштабами. С потолочных рельсов свисали сотни тяжелых стальных крюков для туш. От сквозняка они едва заметно покачивались, соприкасаясь с тихим металлическим перезвоном.
Я шел медленно, намертво вцепившись в монтировку. За десятилетия мародеры выгребли отсюда все ценное оборудование — остались лишь голые стены. Пришлось плутать среди пустых морозильных камер и узких коридоров со следами старой крови на стенах.
В дальнем конце здания, толкнув тяжелые резиновые двери, я наткнулся на кое-что, совершенно не вписывавшееся в общую картину разрухи.
Прямо посреди огромного пустого склада стояла небольшая изолированная комната, наспех сложенная из тяжелых шлакоблоков. Железная дверь выглядела новенькой, без намека на ржавчину, и была заперта на массивный современный навесной замок.
Этим местом кто-то активно пользовался.
Я подошел ближе, вогнал плоский конец монтировки под дужку замка и навалился на рычаг всем телом. Металл поддался не сразу, но затем дужка с громким треском лопнула, и сломанный замок упал на пол.
Я толкнул дверь и вошел в тайник.
Комнатушка была тесной, стены из шлакоблоков были плотно обшиты толстым слоем звукоизоляционного поролона. С потолка свисала одинокая голая лампочка, заливая пространство резким желтым светом.
От того, что я увидел внутри, у меня перехватило дыхание.
В углу стоял огромный пластиковый контейнер, доверху забитый личными документами. Я подошел и вытащил наугад пачку бумаг. Чужие паспорта, временные рабочие визы, международные удостоверения личности. Документы принадлежали людям из десятков разных стран.
Я вгляделся в фотографии на карточках. К горлу подкатил тошнотворный ком узнавания. Я видел эти лица. Лица нелегальных мигрантов, которые бесследно исчезали в городе на протяжении последнего десятка лет. По местным новостям постоянно крутили сюжеты о пропавших разнорабочих, строителях и уборщиках, которые уходили из дома и не возвращались, оставляя семьи без каких-либо ответов.
На деревянном столе рядом с контейнером лежали аккуратные, ровные стопки сложенной одежды. Вещи были покрыты большими бурыми пятнами засохшей крови.
На другом краю стола стоял старый пузатый телевизор, подключенный к запыленному видеомагнитофону. Рядом выстроились ряды кассет VHS без каких-либо подписей.
Положив монтировку на стол, я трясущимися руками взял верхнюю кассету, вогнал ее в недра магнитофона и нажал кнопку воспроизведения.
Экран вспыхнул белым шумом, а затем выдал зернистую картинку низкого разрешения.
Камера стояла на штативе, снимая то, что происходило прямо в этой комнате.
В центре кадра на раскладном стуле спокойно сидел мужчина. На вид ему было под семьдесят: коротко стриженные седые волосы, суровое, обветренное лицо. Он был одет в строгую парадную форму с блестящими пуговицами и официальными шевронами.
На полу прямо за его стулом лежала молодая женщина. Ее запястья и лодыжки были намертво стянуты пластиковыми строительными стяжками. Она горько плакала, ее плечи содрогались от рыданий, пока она беспомощно пыталась вырваться.
Старик в форме не обращал на нее никакого внимания. Он смотрел прямо в объектив — спокойно, без тени человеческого сочувствия.
— Эта система прогнила, — заговорил он. Голос у него был глубокий, властный и пугающе четкий. — Политики открыли ворота и позволили цветной грязи затопить наши улицы. Они разбавляют чистоту нашей нации. Проедают наши ресурсы и засирают наши районы. Официальные структуры отказываются принимать меры, чтобы очистить границы.
Он замолчал, точным, выверенным движением поправив воротник форменного кителя.
— Раз правительство отказывается выносить мусор, эта обязанность ложится на патриотов, — продолжил он все тем же обыденным, доверительным тоном. — Я тридцать лет патрулировал чекпоинты. Я знаю, как они переходят границу. Знаю, где они собираются в поисках нелегального заработка. Я предлагаю им подвезти их, обещаю помочь с документами на гражданство, и они сами, добровольно, лезут в фургон. Отчаявшиеся, доверчивые животные.
Он медленно повернул голову, посмотрел на плачущую на полу женщину, а затем снова перевел взгляд на камеру.
— Я привожу их сюда, — холодно отчеканил он. — Чтобы очистить мир от заразы. Ибо только чистые унаследуют эту землю.
Старик потянулся куда-то вниз, за пределы кадра, поднял тяжелый стальной мясницкий топор и встал со стула.
Я со всей силы хлопнул ладонью по кнопке питания телевизора, вырубая это видео до того, как на экране начнется кровавая бойня.
Я попятился от стола, меня колотило от ужаса. Масштаб этого кошмара не укладывался в голове. Судя по форме, этот ублюдок был отставным офицером иммиграционной или пограничной службы.
Я лихорадочно принялся шарить по столу, выдвигая тяжелые ящики в поисках хоть каких-то данных.
В самом нижнем ящике, на бархатной подложке, лежал деревянный наградной наор. В нем покоились официальные жетоны офицера, многочисленные медали и латунная табличка с гравировкой за тридцать лет безупречной службы в пограничном ведомстве.
Прямо под табличкой лежал свежий счет за коммунальные услуги.
На квитанции красовалось полное имя этого человека и адрес: ухоженный пригородный квартал на западной окраине города.
Я намертво зазубрил адрес и сунул квитанцию глубоко в карман. Нужно было срочно вызывать федералов. Я достал мобильный, набрал номер, но стоило трубке соединиться, как из динамика донеслось лишь знакомое щелканье.
Я бросил телефон и потянулся к монтировке.
В ту же секунду голая лампочка под потолком бешено замигала и с треском лопнула, погрузив комнату в кромешную тьму.
Температура внутри мгновенно упала, изо рта пошел белый пар.
А из темноты огромного разделочного цеха за дверью донесся резкий, влажный звук, гулко ударивший по бетону.
Щелк. Щелк. Щелк.
Оно нашло меня.
Частые звуки шлепанья плоти и скрежета камней начали множиться, отражаясь от ржавых крюков и высокого потолка. Тварь двигалась по цеху, волоча свое грузное, перекатывающееся тело прямо к тайнику.
Схватив монтировку, я включил фонарик на телефоне и выскочил из шлакоблочной каморки.
Я повел лучом по огромному залу. Сверху, с высоких ржавых рельсов, тяжело валилось это существо.
Массивная туша из изувеченных, оторванных конечностей рухнула на пол с тошнотворным глухим шлепком. Медные телефонные провода, стягивавшие плоть, свили в воздухе, как хлысты, ударяя по металлическим колоннам и высекая снопы искр. Десятки рваных ртов открылись одновременно, извергая оглушительный, перекрывающий друг друга рев на щелкающем диалекте.
Тварь рванулась вперед с пугающей скоростью, полностью перекрывая основной проход к разгрузочному доку.
Я метнулся в противоположную сторону, петляя среди лабиринта холодильных камер. Тварь преследовала меня по пятам, снося ржавые стеллажи и разрывая в клочья резиновые шторы.
Я несся по темному заводу исключительно на адреналине, протискиваясь в узкие щели между тяжелыми станками, чтобы хоть как-то замедлить эту огромную тушу. Сзади слышался хруст ломающихся костей и треск рвущегося мяса — существо с силой втискивалось в узкие проходы, намертво удерживая ту невидимую связь, которую мы установили через телефон.
В последнем цеху я в отчаянном прыжке пролетел под ржавыми стальными воротами распределителя — как раз в тот момент, когда толстая петля медного провода с размаху разнесла бетонную стену прямо над моей головой.
Я вскочил на ноги, вышиб боковую дверь и вывалился в холодную ночную прохладу переулка.
Добежав до машины, я едва не вырвал ручку двери, упал на водительское сиденье, рванул рычаг коробки передач и с пробуксовкой вылетел с территории. Сердце готово было выпрыгнуть из груди, пока я смотрел в зеркало заднего вида на удаляющийся темный силуэт мясокомбината.
Я припарковался на ярко освещенной стоянке в нескольких милях оттуда, заблокировал двери и уставился на руль.
На какое-то время я был в безопасности, но суть ситуации не изменилась. Звонок федералам не спас бы мне жизнь. Власти закроют убийцу в бетонную камеру, но эту тварь они арестовать не смогут. Существо было привязано ко мне. Оно будет преследовать меня повсюду, пока не разорвет на части этими медными проводами.
И тогда в голове созрел отчаянный, безумный план.
Если тварь охотится на того, кто находится на другом конце провода, мне нужно просто перенаправить этот вызов.
Я поехал через весь город, прочь от промзоны, и вскоре вырулил на тихие, идеально чистые улицы западного пригорода.
Оставил машину за два квартала от адреса, указанного в квитанции. Вокруг стояла мертвая тишина, огромные особняки прятались за подстриженными живыми изгородями и дорогими коваными заборами.
Я спокойно шел по тротуару, пока не нашел нужный дом. Красивый двухэтажный особняк из красного кирпича, безупречный газон и большое эркерное окно. Окна первого этажа горели ярким светом, прорезая ночную темь.
Я поднялся на крыльцо, сделал глубокий вдох, чтобы унять колотящееся сердце, и нажал на звонок.
Прошла почти минута, прежде чем тяжелая дубовая дверь медленно приоткрылась.
На пороге в домашней одежде стоял старик из видеозаписи. Его лицо прорезали глубокие морщины, но эти холодные, пустые глаза были в точности такими же, как у монстра на экране.
— Чем могу помочь? — спросил пограничник. В его глубоком голосе слышалось вежливое раздражение. — Уже очень поздно.
— Простите за беспокойство, сэр, — ответил я спокойным, уверенным тоном, включив свой самый профессиональный диспетчерский голос. — Я старший инспектор городской коммунальной службы. Мы зафиксировали мощный локальный скачок напряжения в подземных медных телефонных линиях, проходящих через ваш квартал. Возникла серьезная угроза возгорания. Мне нужно быстро осмотреть главный распределительный щит в доме, чтобы убедиться в сохранности проводки.
Мужчина нахмурился, подозрительно оглядывая меня. На мне была моя темная форменная одежда без знаков отличия, которая вполне походила на спецовку ремонтников.
— У меня с домашним телефоном никаких проблем нет, — буркнул он.
— Этот скачок никак не проявляется внешне, сэр, — парировал я, не отводя взгляда. — Если медные провода в стенах перегреются, изоляция вспыхнет прямо внутри гипсокартона. Осмотр займет меньше двух минут. Если вы отказываете в доступе, я просто зафиксирую отказ и вызову пожарного маршала, чтобы вашу недвижимость полностью обесточили со столба.
Перспектива бытовых проблем легко перевесила его паранойю. Он тяжело вздохнул, отступил назад и шире распахнул дверь.
— Только живо, — скомандовал он, указывая внутрь. — Главный щиток в кладовке по коридору, сразу за гостевым санузлом.
— Благодарю вас, сэр, — сказал я, переступая порог и проходя в безупречно чистый, богато обставленный дом.
Я шел по коридору, кожей чувствуя спину убийцы, который остался стоять у входной двери. Открыл дверь маленькой кладовки, шагнул внутрь и плотно прикрыл ее за собой, оставшись в тесном темном пространстве.
Выждав минуту, я приоткрыл дверь. На деревянном столике как раз напротив кладовки стояла база с беспроводной телефонной трубкой. Я аккуратно снял пластиковую трубку, нажал зеленую кнопку вызова, открывая канал связи, и поднес к уху.
Из динамика донеслось густое, удушливое шипение помех, а следом за ним — резкий, влажный звук.
Щелк. Щелк. Щелк.
Я осторожно положил трубку на ровную поверхность стола рядом с базой. Закрыл кладовку и пошел обратно к выходу.
Старик нетерпеливо ждал у двери, скрестив руки на груди.
— На распределителе серьезная частотная петля, — сообщил я ему, вежливо кивнув и указав рукой вглубь коридора. — Мне придется запустить удаленное диагностическое тестирование с центрального городского узла. Я оставил трубку вашего домашнего телефона снятой, чтобы поддерживать активный сигнал. Линия должна оставаться открытой до самого утра, чтобы наши техники могли непрерывно проверять целостность меди. Ни в коем случае не вешайте трубку.
— Просто заприте за собой калитку, — буркнул убийца, с раздражением покосившись на лежащую на столе трубку, после чего распахнул входную дверь, выставляя меня на крыльцо.
Я спустился по ступеням и пошел по тротуару. Держал ровный, размеренный шаг, пока не завернул за угол и не добрался до машины.
Я уехал из пригорода обратно к себе в квартиру.
Всю ночь я просидел на диване, уставившись в стену и вслушиваясь в каждый шорох, ожидая услышать шлепанье мокрой плоти и скрежет камней.
В квартире стояла абсолютная тишина.
На следующее утро за кофе я включил местные новости.
Лицо ведущего было бледным и серьезным. Он передавал экстренное сообщение из западного пригорода.
Сегодня рано утром в собственном доме было обнаружено тело отставного, высокопоставленного офицера пограничной службы. Ведущий сообщил, что картина преступления была настолько хаотичной и жестокой, что это поставило в тупик даже опытную судебно-медицинскую экспертизу. Официальную причину смерти пока скрывали от общественности, но анонимные источники в полицейском участке сообщили, что погибший был буквально растерзан: его конечности были глубоко изрезаны и намертво спутаны сотнями метров толстого, ржавого медного телефонного провода.
Я выключил телевизор и поставил кружку на стол.
Я пишу этот подробный отчет здесь сегодня, чтобы зафиксировать события последних сорока восьми часов. Сегодня вечером я снова вышел на смену в диспетчерский центр. Желтый стикер так и лежит в мусорном ведре под моим столом.
Я искренне верю, что эта тварь наконец оставила меня в покое. Она пошла по сигналу, нашла монстра, виновного в ужасах на мясокомбинате, и свершила свою страшную месть. Эта связь разорвана навсегда.
Я просто отчаянно надеюсь, что телефон на моем столе больше никогда не защелкает.
Новые истории выходят каждый день
В МАКС https://vk.cc/cVZjSO
Во ВКонтакте https://vk.com/bayki_reddit
Озвучки самых популярных историй слушай 🎧
На Рутубе https://rutube.ru/channel/60734040/
В ВК Видео https://vkvideo.ru/@bayki_reddit
На Ютубе https://www.youtube.com/@bayki_reddit