Глава 3
Только доля такая
Вечером позвонила Лена.
– Мам, мне Олег сказал. Ты была у кардиолога? Что нашли?
Голос у Лены был другой. Не торопливый, не деловой. Испуганный.
– Ничего страшного, Лен. Клапан. Лечение назначили.
– Какой клапан? Мам, это же сердце! Тебе надо нормально обследоваться, в Москве, в хорошей клинике...
– Лен. Не надо в Москву. Меня здесь хорошо посмотрели.
Пауза.
– Мам. Почему ты мне не сказала? Про направление. Про то, что у тебя денег на чайник нет.
– Кто тебе...
– Нюра. Анна Ильинична. Она всем позвонила. И мне, и Олегу.
Галина мысленно пообещала Нюре высказать всё при встрече. И тут же поняла, что не выскажет. Потому что Нюра была права.
– Мам, – голос Лены дрогнул. – Я... я дрянь. Я прошу у тебя деньги на «Лего», а у тебя чайник сломался и сердце больное. Мам, прости меня.
Галина закрыла глаза. В трубке слышалось Ленино дыхание, прерывистое, с хлюпаньем. Дочка плакала.
– Лен. Леночка. Не плачь. Ты не дрянь. Ты просто занята. У тебя своя жизнь.
– Это не оправдание! У меня зарплата двести тысяч, а я у матери-пенсионерки две тысячи клянчу!
– Ты не клянчила. Я сама предложила.
– Потому что ты всегда сама предлагаешь! Потому что ты никогда не скажешь «нет»!
Это было правдой. Такой простой и такой оглушительной правдой, что Галина не нашлась, что ответить.
– Мам. Я приеду. В эти выходные. И мы поговорим. По-настоящему. Хорошо?
– Хорошо, Лен.
Лена отключилась. Галина посидела с телефоном в руке. Экран погас, и на тёмном стекле отразилось её лицо. Усталое лицо шестидесятиоднолетней женщины, которая впервые за много лет услышала от дочери «прости».
Суббота
Лена приехала в субботу утренним поездом. С чемоданом, с пакетами из «Ашана» и с новым электрическим чайником, белым, с кнопкой, точно таким же, как тот, что сломался.
– Это тебе домой, – сказала она, ставя коробку на стол. – А это Наташе, мальчишкам, Олегу.
Она привезла всё: продукты, одежду для детей, подушку ортопедическую для Наташиной ноги, набор масляных красок для Егора, который любил рисовать, и плюшевого зайца для Тёмы.
И ещё конверт с деньгами для Галины.
– На лекарства и на дорогу домой, – сказала Лена строго. – И не спорь.
Галина не спорила.
Вечером, когда мальчишки уснули, а Олег ушёл на ночную смену, три женщины сидели на кухне. Наташа, Лена и Галина. Чайник, новый, кипел на подставке. Пахло заваренным чаем с мятой, которую Лена привезла из какого-то московского магазина.
– Мам, – начала Лена. – Я хочу тебя попросить.
– О чём?
– Перестань тянуть всё на себе. Пожалуйста. Тебе шестьдесят один, у тебя сердце. Ты имеешь право отдыхать. Имеешь право говорить «нет». Имеешь право потратить деньги на себя.
Галина покрутила в руках кружку.
– Я не умею по-другому, Лен. Я всю жизнь так.
– Я знаю. И я знаю, откуда это. Бабушка Рая была такая же. И её мама. И её бабушка. Но это не значит, что так и надо.
Наташа кивнула.
– Галина Ивановна, Лена права. Вы столько для нас сделали за этот месяц. Позвольте нам сделать что-то для вас.
Галина посмотрела на них. На Лену, которая сидела с красными от недавних слёз глазами и теребила салфетку. На Наташу, которая за всё врем впервые посмотрела на неё, как на маму.
И что-то внутри неё треснуло. Как чайник. Тихо, без грохота. Но ощутимо.
– Я... – начала Галина и замолчала. Горло перехватило.
Лена встала, обошла стол и обняла мать. Крепко, по-настоящему, как не обнимала с детства.
– Мамочка.
Одно слово. Всего одно слово, а в нём поместилось столько всего, что Галина не выдержала. Слёзы пошли сами, тёплые, солёные, стыдные и освобождающие одновременно. Она плакала, уткнувшись лбом в дочкино плечо, а Лена гладила её по голове, как маленькую, и шептала:
– Всё будет хорошо. Всё будет хорошо, мам.
Наташа тихо вышла из кухни, чтобы не мешать.
Возвращение
Через три дня Галина вернулась домой. Олег отвёз на машине, хотя она отказывалась.
– Мам, сядь и молчи. Довезу.
Он был молчалив всю дорогу. А перед Ковровом, за десять километров, вдруг сказал:
– Мам. Прости, что так. Что не замечал.
Галина положила руку ему на плечо. Ничего не сказала. Не нужно было.
Дома её встретил Тимофей. Запрыгнул на руки, ткнулся мордой в шею и замурлыкал так, будто она уехала не на месяц, а на год. Нюра стояла в дверях своей квартиры, скрестив руки на груди.
– Ну? Живая?
– Живая, Нюр.
– К кардиологу сходила?
– Сходила.
– Молодец. Заходи вечером, пирог испеку. С капустой.
Галина занесла сумку, поставила на стол новый чайник, включила. Он загудел ровно и уверенно, как будто стоял тут всегда.
Потом она достала из сумки пакет с лекарствами и разложила на полке. Аккуратно, в ряд. Рядом положила направление на повторное Эхо КГ через три месяца.
Потом села в кресло у окна. Тимофей устроился на коленях. За окном детская площадка была пустая, но качели стояли неподвижно, потому что ветра не было. Последние листья висели на тополе, рыжие, как Тимофеева шерсть.
На телефоне высветилось сообщение от Лены: «Мам, доехала? Напиши».
Галина улыбнулась. Напечатала одним пальцем: «Доехала. Чайник работает. Целую».
И подумала, что доля, может, и такая. Но доля – это не приговор. Доля можно подвинуть. Немного. Чуть-чуть. Ровно настолько, чтобы поместилась ещё одна кружка чая. Для себя.
Тишина и воробьи
Прошла неделя. Галина пила лекарства, ходила гулять по утрам, как велела Вера Андреевна, и впервые за много лет не чувствовала себя виноватой за то, что ничего не делает. Просто идёт по парку. Просто дышит. Просто смотрит, как собака бегает за палкой и как бабка на скамейке кормит голубей батоном.
Лена звонила каждый вечер. Не на минуту, как раньше, а на десять, на пятнадцать. Рассказывала про работу, про Данилку, спрашивала про давление. Олег звонил по средам и субботам. Наташа присылала фотографии мальчишек.
А в четверг на пороге стояла Нюра с коробкой.
– Держи, – сказала она и сунула Галине в руки коробку. Внутри была старая швейная машинка «Подольск», тяжёлая, в металлическом корпусе.
– Нюр, это что?
– Это машинка моей матери. Стояла на антресолях тридцать лет. Работает, я проверила. Бери и шей. Хватит суп варить.
Галина погладила машинку. Металл был холодный, с мелкими царапинами. Колесо крутилось легко, игла поднималась и опускалась ровно.
Она поставила машинку на стол у окна. Тимофей тут же запрыгнул рядом и обнюхал её с выражением крайнего недоверия.
– Тимош, не лезь. Это не для тебя.
Кот фыркнул и ушёл на батарею.
Галина села, заправила нитку. Машинка застрекотала, живая и послушная. Звук был знакомый, из молодости, из времён, когда она шила на заказ по три платья в неделю и чувствовала себя нужной, потому что умела создавать красоту.
Она взяла обрезок ткани и прострочила ровную линию. Идеальную.
И улыбнулась.
За окном на ветке тополя сидели два воробья. Один чистил перья, второй крутил головой, высматривая что-то внизу. Обычные воробьи. Ничего особенного.
Но Галина смотрела на них и думала, что жизнь, оказывается, не кончается, когда ломается чайник. И не кончается, когда дети вырастают и уезжают. И даже не кончается, когда сердце начинает барахлить.
Жизнь кончается, когда перестаёшь в ней участвовать.
А она перестала. Давно. И теперь, кажется, начинала заново.
Машинка стрекотала. Тимофей мурлыкал на батарее. За стеной у соседей играло радио.
Тишина отступила. И это было хорошо.
Предыдущая глава 2:
Конец