Лариса стояла посреди гостиной, уставившись на распахнутый чемодан, в котором уже громоздились три сарафана, две пары джинсов и какая-то немыслимая гора нижнего белья, и пыталась понять, зачем она вообще всё это затеяла.
Идея уехать на все выходные в Питер чисто девчачьей компанией полгода грела её, казалась глотком свежего воздуха, но сейчас, когда до выезда оставалось каких-то четыре часа, воздух этот вдруг стал спёртым.
Она сама всё придумала, сама обзвонила Катю и Веру, сама забронировала гостиницу где-то в районе Лиговки, сама выбирала билеты на «Сапсан», и уже неделю не могла говорить ни о чём другом, кроме как о том, как они пойдут в бар «Полторы комнаты», а потом, может, махнут на крышу с видом на Исаакий. Но теперь к предвкушению подмешивалась отвратительная тревога, которая скручивала желудок.
Сергей, муж, стоял на пороге комнаты, прислонившись плечом к дверному косяку, и с интересом наблюдал за её метаниями. Он был спокоен, как майский день, и это спокойствие бесило Ларису больше всего.
— Лар, ты трое штанов положила, ты в них что, спать собралась? — спросил он, и в голосе его сквозила лёгкая усмешка, от которой у неё моментально свело скулы.
— Я не знаю, какая погода будет, может, похолодает, может, ветер. Я не хочу потом мёрзнуть, как в прошлый раз в Костроме, — отрезала она, перекладывая стопку футболок с места на место без всякого смысла.
— В Питере плюс двадцать пять обещают, — он лениво подошёл, взял из чемодана одну из футболок, ярко-жёлтую с дурацким принтом, и бросил обратно. — Ты едешь веселиться, а не на Северный полюс.
— Я и собираюсь веселиться, кто тебе сказал, что нет? — она резко обернулась, и глаза её сузились. — Я очень хочу поехать, мне нужно отдохнуть. Я устала так, что ты себе даже не представляешь.
— Так в чём дело тогда? Езжай, отдыхай, я тебя отпускаю же, — он пожал плечами, и это «отпускаю» прозвучало для Ларисы как пощёчина. Она вспыхнула моментально, как спичка.
— Что значит «отпускаю»? Что за лексика, Серёж? Я тебе не крепостная, чтобы ты меня отпускал или не отпускал. Я взрослый самостоятельный человек, если ты вдруг забыл, — она швырнула в чемодан косметичку и та гулко стукнула о дно.
— Лариса, я вообще не то имел в виду, ты чего завелась на ровном месте? Я сказал езжай, и всё, без всякой задней мысли. Расслабься уже, — он потер лоб, и это был его фирменный жест, означавший, что он очень старается не сорваться в ответ.
А она уже понеслась дальше, потому что остановиться было совершенно невозможно.
— Ты, наверное, только и ждёшь, когда я уже уеду, чтобы вздохнуть свободно? На дачу поедешь, да? Один? Или с кем? — она выпрямилась и скрестила руки на груди, сверля его взглядом.
— О господи, Лара, да что с тобой сегодня? Я на дачу собирался, да, шашлык пожарить, траву покосить. Я тебе ещё в понедельник об этом сказал, ты что, забыла? — он тоже повысил голос, но пока несильно.
— А кто там будет? Кого ты позовёшь? — она задала этот вопрос и сама испугалась того, как жалко и затравленно он прозвучал, но отступать было поздно, слово вылетело.
— Кого я позову? Лар, ты в своём уме? Макса позову, может, Димон подъедет. Мы с ними в футбол на проекторе хотели глянуть, — он развёл руками, и лицо его выражало такое искреннее изумление, что она на секунду засомневалась. Но ревность, эта хитрая тварь, уже шептала ей на ухо свои мерзкие гипотезы.
— А может, не только Макса и Димона? Может, ещё кого-то? Может, у тебя планы поинтереснее, чем с мужиками в телевизор пялиться? Пока я буду по Питеру гулять, а? — она шагнула к нему, сама не отдавая себе отчёта, и упёрла указательный палец ему в грудь. — Ты думаешь, я дура? Думаешь, я не знаю, как это бывает? Уезжает жена, и сразу начинаются гульки.
Сергей отступил на полшага назад, лицо его потемнело, и скулы заиграли под кожей.
— Слушай, прекрати истерику. Какие гульки? Ты вообще о чём? Мы пятнадцать лет вместе, ты меня знаешь как облупленного. Я тебе хоть раз повод давал? Хоть раз? Ну скажи, был повод? — он почти кричал, но сдерживался, потому что соседи, наверное, уже прилипли к стенам.
— А я почём знаю, может, просто не ловила ещё, — выпалила она и тут же пожалела, потому что слова эти упали между ними, как кусок бетона с недостроенной многоэтажки.
Он замолчал. Просто стоял и смотрел на неё, качая головой из стороны в сторону, и в глазах его плескалось нечто среднее между жалостью и брезгливостью. Лариса развернулась к чемодану, начала резко застёгивать молнию, та заела на середине, она дернула изо всех сил, чуть не сломав зубцы, и бросила сквозь зубы, не оборачиваясь:
— Ладно, проехали. Я поеду и отдохну. Назло тебе отдохну.
Она вызвала такси до вокзала, и всю дорогу смотрела в окно на проплывающие окраины Москвы, на бетонные заборы и граффити на гаражах, и внутри шла непрерывная мысленная жвачка. Он сказал «Макса и Димона», но что, если он врёт? Что, если она сядет в поезд, а он тут же возьмёт телефон и наберёт какую-нибудь Кристину? Лариса вспомнила, что на прошлом корпоративе, в мае, видела эту Кристину — молодая, лет двадцати семи, с длинными волосами цвета пшеницы и с таким смехом, похожим на перезвон колокольчиков, от которого у всех мужиков за столом лица становились масляными. Сергей тогда с ней танцевал. Ну, как танцевал, просто стоял рядом и нелепо переминался с ноги на ногу под медленную музыку. Но Лариса запомнила, как та положила ему руку на плечо и что-то шепнула на ухо, и он улыбнулся.
В такси она достала телефон и написала Кате: «Девчат, я в пути, буду через сорок минут. Давайте прям в поезде по бокальчику, я уже устала». Вера ответила сразу: «Ой, Ларчик, мы уже тут, водичку взяли без газа и к ней добавочку. Ждём-ждём. Ты даже не представляешь, как я рада вырваться, меня Миша задолбал со своим ремонтом». Катя прислала смеющийся смайлик и короткое «Летс гоу!».
На перроне, когда Лариса уже стояла возле вагона с чемоданом, к горлу вдруг подкатила тошнота. Захотелось развернуться, поймать машину и рвануть обратно домой, проверить, чем он там занимается. Она представила, как открывает дверь своим ключом, а там, в прихожей, стоят чужие женские босоножки. Эта картина была настолько живой и детальной — серебристые босоножки на тонкой шпильке, тридцать седьмого размера, — что Лариса физически зажмурилась, пытаясь её прогнать. Катя, заметив её состояние, подскочила и схватила за локоть:
— Ты чего белая как полотно? Всё нормально? Серёжа не заболел?
— Нет, всё в порядке, просто не выспалась, — соврала Лариса, натягивая на лицо улыбку, и они зашли в вагон.
Поезд тронулся, и уже через полчаса, после второго бокала вина, Лариса немного отпустила вожжи. Вера рассказывала, как они с мужем выбирали плитку для ванной, и он хотел серую под бетон, а она терракотовую под Марокко, и они поругались так, что Вера ушла ночевать к маме. Катя хохотала взахлёб, вспоминая, как её младший сын на детском утреннике заявил Деду Морозу, что тот ненастоящий, потому что у него кроссовки «Найк» из-под халата торчат. Лариса смеялась вместе со всеми, подливала себе ещё вина и думала, какая же она дура, что накрутила себя на ровном месте. Ну действительно, пятнадцать лет вместе, сына вырастили. Вон Никитка уже какой здоровый! Какая Кристина, какой корпоратив. Серёжа ей не просто муж, он родной человек, с которым она пережила такое, что другим и не снилось, включая онкологию у свекрови три года назад, когда они вдвоём тащили этот воз, сменяя друг друга в больнице. Но червячок сомнения всё равно грыз, незаметно, глубоко и давал пищу для внутреннего драматического монолога.
В Питер приехали вечером, город встретил их белыми ночами и ветром с залива. Лариса на мгновение почти забыла о своих страхах, потому что Невский сверкал огнями, и от Граффити-стрит до Думской башни всё дышало свободой, которой ей так не хватало в повседневной рутине. Они заселились в отель, крохотный, но чистенький, с окнами во двор-колодец, где эхо разносило каждый звук, от звона бутылок до чьего-то смеха, и сразу пошли гулять. Бар «Полторы комнаты» был набит битком, пахло чем-то пряным и кофе, играла ненавязчивая музыка. Вера тут же заказала три коктейля с такими названиями, которые и выговорить было сложно, не то что запомнить. Лариса, опьяневшая от атмосферы больше, чем от алкоголя, вытащила телефон и набрала мужа.
Гудки шли долго, секунд двадцать, не меньше, и с каждым гудком внутри неё что-то сжималось всё сильнее.
— Алло, Лар, ну как вы? Доехали? — он говорил громко, на заднем плане слышался какой-то треск и голоса.
— А ты где? — спросила она, перекрикивая музыку в баре.
— Да я на даче, шашлык жарим с мужиками. Макс угли раздувает, Димона покусали комары, ты бы слышала, как он матерится, — он засмеялся, и смех его был таким родным и знакомым, что Лариса почти успокоилась.
— А кто там ещё? Почему треск такой странный? И голоса я слышу, женский вроде, — она напряглась, вжалась в телефон.
— Какой женский, ты чего? Это радио у соседей орёт, из дома напротив. Он его на веранду вытащил и «Ретро ФМ» врубил на всю округу, уже полчаса поёт этот, как его, Крис Ри, что ли, — отмахнулся Сергей. — Ты-то как? Куда пошли?
— Мы в баре, тут круто очень, музыка, народ, коктейли принесли зелёные, непонятно из чего, — она немного расслабилась, отпила из бокала и подмигнула Кате, которая строила ей рожицы.
— Ну и славно, отдыхай, наговоритесь там со своими. Вещи не теряй, а то ты у меня мастерица, — он говорил легко и беззаботно, но Лариса вдруг отчётливо услышала на заднем фоне, прямо во время его фразы, какой-то неясный отзвук, похожий на женский смех, тоненький, переливчатый, совершенно не похожий на радио.
— Стоп, а это что было? Сейчас, вот только что, кто-то засмеялся, и это не радио, это рядом с тобой, — она вскочила с барного стула, Катя с Верой уставились на неё с недоумением.
— Лар, ты чего? Радио это, я ж тебе говорю, у Петровича, он громкость прибавил, не слышишь, что ли, как оно дребезжит? — голос Сергея стал на долю секунды напряжённым, и Лариса это почувствовала, как акула чувствует каплю крови в океане за километр.
— Нет, Серёж, я не глухая. Это был женский смех, совсем рядом, как будто кто-то стоит в метре от тебя и хихикает, — она уже не говорила, а шипела в трубку, и вены на шее вздулись.
— Лара, включи голову, какой смех? Ты в баре, у вас там музыка, тебе мерещится, выпей воды, — он начал злиться, и это злило её ещё больше.
— Ты считаешь меня истеричкой? Ты там развлекаешься, пока я тут нервничаю, а я должна воду пить? — она почти сорвалась на крик, и Катя тронула её за руку, пытаясь успокоить.
— Всё, Лариса, я кладу трубку. Ты в Питере, ты хотела отдыхать. Не ищи проблем там, где их нет, — и он действительно отключился, оставив её с гудками в ухе.
Лариса швырнула телефон на стойку так, что тот проехался по мрамору и чуть не слетел на пол, но Вера успела его подхватить. Подруги пытались успокоить её, говорили, что Серёжа золотой муж, и что она сама себя накручивает, и что завтра будет стыдно за эти слова. Но она уже не слышала их. Перед глазами снова стояли те серебристые босоножки в прихожей, только теперь к ним добавилось лёгкое летнее платье в цветочек, небрежно брошенное на пуфик. Она заказала себе чистого джина без тоника и выпила его залпом, не чувствуя вкуса. Потом вдруг схватила телефон и начала судорожно проверять расписание поездов. Катя, заметив это, испугалась не на шутку.
— Лар, ты чего творишь? Какие поезда? Ты с ума сошла? Ты только приехала, у нас завтрак включён, потом на Исаакий, на крышу, ты же сама хотела, — она трясла Ларису за плечи, но та уже отстранилась и лихорадочно тыкала в экран.
— Есть билет на утренний, в четыре двадцать с Московского вокзала, «Ласточка». Я поеду, Кать, прости, я не могу, я просто не могу сидеть и улыбаться, когда я точно знаю, что он не один, — Лариса говорила не поднимая глаз, и пальцы её дрожали при оформлении билета.
— Да откуда ты знаешь-то? Он тебе сказал, что это радио, — Вера пыталась вразумить её, но Лариса уже ничего не слушала, она погрузилась в ревнивую истерику, и вытащить её оттуда было невозможно.
Вечер был испорчен окончательно. Лариса вернулась в отель, собрала так и не разобранный до конца чемодан, попрощалась с обиженными подругами, которые в итоге махнули на неё рукой и пошли догуливать без неё, и вызвала такси до вокзала. В четыре утра, когда небо над Петербургом было цвета разбавленных чернил, она села в «Ласточку» и всю дорогу до Москвы не спала. Смотрела в окно на мелькающие перелески и полустанки и строила в голове сценарии один страшнее другого. В одном она заставала Сергея с той самой Кристиной прямо на их дачной веранде, в другом он просто уезжал куда-то на ночь и не отвечал на звонки, в третьем домой приходила полиция, потому что она, Лариса, устроила скандал с рукоприкладством. К тому моменту, когда поезд подъезжал к Москве, она уже была измотана морально до такой степени, что руки тряслись.
От Ленинградского вокзала она взяла такси и, вместо того чтобы ехать в городскую квартиру, сразу назвала адрес дачи в Кратово. Ехать было около часа, и за этот час она десять раз набирала номер Сергея, но он не отвечал. Это молчание, эти бесконечные гудки в трубке стали для неё самым страшным подтверждением всех её догадок. Ну не может нормальный человек не слышать телефон в семь утра в воскресенье, если он якобы один на даче и спит после посиделок с друзьями. Не может, если ему нечего скрывать.
Таксист, немолодой мужик в клетчатой кепке, пару раз косился на неё в зеркало заднего вида, но молчал. Лариса была ему за это благодарна, потому что любое слово могло стать последней каплей. Когда машина подъехала к знакомому синему забору, Лариса сунула водителю купюры, не дожидаясь сдачи, выскочила наружу и почти побежала к калитке. Калитка была не заперта, что уже показалось ей дурным знаком. Сергей всегда запирал её, до педантичности, сто раз проверял, закрыл ли. Она вошла во двор, и сердце её стучало в ушах, заглушая пение утренних птиц.
На участке стояла подозрительная, какая-то стерильная чистота. Ни мангала, ни углей, ни грязных тарелок после вчерашнего шашлыка. Ни одной бутылки из-под пива, которые обычно остаются после встреч с Максом. Лариса прошла по дорожке к дому, открыла дверь своим ключом и вошла внутрь. В доме пахло кофе и совсем немного сыростью, как всегда бывает в дачных постройках после дождя. На кухне, за маленьким круглым столом, сидел Сергей в одних шортах, небритый и пил кофе из большой керамической кружки. Он был абсолютно один.
— Ну и? — спросил он, даже не оборачиваясь на звук открывающейся двери. — Эффектно, Лар. Очень эффектно. Вся поездка псу под хвост, деньги выкинуты, нервы вымотаны, честь и хвала тебе.
— Где она? — выдохнула Лариса, обводя кухню безумными глазами, заглядывая в коридор, ведущий в единственную спальню.
— Да погоди ты, кого ты ищешь-то? Приведение? Кристину? Или, может, у тебя уже другая версия появилась, пока ты в поезде тряслась? — он поставил кружку на стол с таким стуком, что кофе выплеснулся на клеёнчатую скатерть. — Там, — он махнул рукой куда-то за окно, — сосед вчера гулял с какими-то гостями, орали до полуночи, радио у них действительно орало, я тебе не врал ни на грамм. Но ты же у нас Шерлок Холмс.
Лариса стояла посреди кухни, и чемодан, всё это время зажатый в побелевших пальцах, с грохотом упал на пол. Она понимала, что выглядит полной дурой, хуже некуда, но признать это прямо сейчас означало сдаться, а сдаваться она не умела.
— А почему ты трубку не брал? Я тебе раз десять звонила, пока ехала! Что, телефон сел? Забыл зарядить? Удобная отговорка, — она скрестила руки на груди, пытаясь сохранить остатки боевого настроя, хотя грунт уже уходил у неё из-под ног.
— Телефон я в машине забыл, в бардачке, когда вчера за сигаретами для Димона ездил. Я тебе честно говорю, а ты опять не веришь, — он тяжело вздохнул, и в этом вздохе было столько усталости, что Лариса на мгновение почувствовала укол настоящего, острого стыда. — Ты можешь просто взять и проверить, если хочешь. Машина открыта, как и всё в этом доме. Я, как видишь, ни от кого не прячусь.
Она не пошла проверять телефон. Она стояла и смотрела на мужа, и в голове у неё проносились обрывки прошедших суток: сборы, истерика дома, тот разговор в баре, где ей действительно могло послышаться всё что угодно, потому что там гремела музыка и орали какие-то пьяные компании, лицо Кати, полное сочувствия, и лицо Веры, почти брезгливое, когда она прощалась в отеле.
— Сереж, я... — начала она, но он её перебил, и голос его звучал уже жёстко.
— Нет, подожди, теперь я скажу. Ты понимаешь, что ты устроила? Ты кинула своих подруг, с которыми мечтала поехать полгода, ты выкинула кучу денег на билеты, ты примчалась сюда, чтобы застать меня с кофе в одиночестве, и всё это из-за того, что ты напридумывала себе в своей голове. Ты понимаешь, что ты, взрослая тётка, мать почти взрослого сына, ведёшь себя как ревнивая девчонка из плохого сериала? — он не кричал, но каждое слово било наотмашь.
— А ты не понимаешь, почему я так себя веду? Ты никогда не думал, что, может быть, мне просто страшно? — закричала она в ответ, и слёзы, которые она героически сдерживала всю дорогу, наконец хлынули. — Страшно, что я старею, что я тебе надоем, что появится кто-то помоложе, посимпатичнее, без этих морщин! Тебе легко говорить, ты мужик, ты с каждым годом только интереснее становишься. А я смотрю на себя в зеркало и вижу, как у меня лицо плывёт, как шея уже не та!
— Лара, Лара, остановись! — он встал из-за стола и схватил её за плечи, сильно, почти грубо, и встряхнул. — Кто тебе сказал, что ты стареешь? Ты с ума сошла? Я на тебя пятнадцать лет смотрю и не могу насмотреться. Мне никто не нужен, ни моложе, ни старше, мне ты нужна, понимаешь? Но твоя ревность, твои фантазии меня убивают! Они съедают всё хорошее, что между нами есть, они превращают нашу жизнь в какой-то полицейский допрос с пристрастием!
Она зарыдала. Всё напряжение этих дней, вся эта внутренняя война, которую она сама себе объявила, — всё это выходило из неё слезами и всхлипами. Сергей гладил её по голове, но делал это машинально, и она чувствовала, что он всё ещё очень зол, что разговор далеко не окончен.
— Если ты так и не научишься мне верить, Лар, мы так и будем топтаться на одном месте, пока не разрушим всё окончательно, — сказал он тихо, и она знала, что он прав.
— Я не хочу, Сереж, я не хочу тебя терять, — пробормотала она, еле слышно, уткнувшись в его плечо.
— Тогда, может быть, хватит пытаться уличить меня в том, чего нет и не было? Может, ты отдохнешь всё-таки, а? Поедешь домой, выспишься, позвонишь девчонкам и извинишься за сорванные выходные? Мы можем прямо сейчас собраться и поехать в город, и я тебе устрою воскресный обед, хочешь, в «Рыбацкой деревне» у воды, хочешь, дома приготовлю твою любимую пасту с креветками. Только прекрати это, пожалуйста, — он заглянул ей в лицо, и уголки его губ дрогнули в подобии улыбки.
И Лариса вдруг, совершенно неожиданно для себя, представила их двоих на летней веранде ресторана у воды, как они едят пасту и пьют белое вино, и на душе стало спокойно, так спокойно, как не было уже много дней. Она вытерла слезы рукавом кофты, размазав остатки туши по щекам, и кивнула.
— Ладно. Только пасту ты готовишь, и вино открываешь то, с прошлогодней поездки по винодельням Краснодара, — сказала она охрипшим голосом.
— Идёт, — ответил он и всё-таки улыбнулся уже по-настоящему. — Но завтра ты звонишь Кате и Вере и рассказываешь им, что была неправа. Они, небось, тебя сейчас последними словами кроют, и будут правы.
— Позвоню, куда я денусь, — Лариса невесело усмехнулась и пошла умываться.
В воскресенье вечером они сидели на их московской кухне, Сергей колдовал над соусом, и запах чеснока и базилика плыл по квартире, смешиваясь с летним воздухом из открытого окна. Лариса, уже пришедшая в себя, в пижамных шортах и его старой футболке, сидела за столом и вертела в руках бокал с вином. На экране её телефона висел непрочитанный диалог с Катей и Верой, полный обиженных сообщений и вопросов без ответов. Она нажала на запись голосового сообщения и, чуть помедлив, начала говорить:
— Девочки, привет. Я знаю, что вы на меня злитесь, и вы абсолютно правы. Я полная дура, я испортила всё, и мне жаль, правда. Серёжа сидит дома, готовит ужин, и я сейчас понимаю, что я напридумывала такую ерунду, за которую мне должно быть стыдно. Простите меня, пожалуйста. Давайте встретимся на неделе. Я клянусь, что в следующей нашей поездке я буду вести себя как нормальный человек, а не как героиня дешёвого детектива.
Она отправила сообщение и отложила телефон. Сергей, не оборачиваясь от плиты, спросил:
— Отправила?
— Отправила, — выдохнула она и отпила большой глоток вина. — Сереж, а знаешь что? Мне кажется, если я ещё раз начну вот так себя накручивать, просто врежь мне по голове чем-нибудь тяжёлым, книгой, что ли. У нас энциклопедий полно.
— Я запомню, — рассмеялся он и обернулся. — Но давай лучше без этого, хорошо? Давай ты просто будешь помнить, что я тебя люблю, даже когда ты форменная идиотка.
— Договорились, — она подошла к нему, встала рядом и уткнулась лбом в его плечо. Где-то в гостиной зазвонил его телефон, забытый на диване, и она даже не дернулась проверить, кто звонит. Потому что ревность, эта изматывающая, изнуряющая ревность, наконец-то отпустила её, оставив взамен только тихую благодарность за то, что всё закончилось именно так, а не иначе.