Лариса разогнулась над раковиной и стянула резиновую перчатку, потому что телефон звонил настойчиво, требовательно. Она глянула на экран, там высветилось «Ритка Коростылёва», и Лариса на секунду прикрыла глаза, взвешивая, отвечать сейчас или перезвонить через полчаса, когда домоет посуду и наконец сядет с чашкой кофе, которую она честно заслужила за три часа утренней беготни. Пальцы сами скользнули по экрану, принимая вызов, и тут же в ухо ударил жизнерадостный, почти визгливый голос, от которого Лариса слегка отодвинула трубку.
— Ларка, привет! Ну ты как там? Мы тебя сто лет не видели, сил никаких нет. Я Серёжке говорю — всё, надо к Ларке ехать, соскучилась смертельно, просто караул! Слушай сюда, у нас план! Мы сегодня к маме его в больницу едем, к десяти утра велели явиться. Ну, ты помнишь, у Марьи Степановны с давлением беда, опять положили. А от неё мы к часу освободимся и сразу к тебе! Бутылочку прихватим, я вчера такое винишко присмотрела — итальянское, сухое, ты такое любишь! Готовь обед, Ларка, мы голодные приедем. Сережка с утра ничего не ест. Так что жди, часам к двум будем. Ты же дома, да? Ну куда ты денешься, после операции-то!
Всё это Рита выпалила единым духом, не переводя дыхания. Будто боялась, что ей не дадут договорить. Она не спрашивала, а ставила перед фактом. Лариса вытерла мокрую руку о фартук, переступила с ноги на ногу и попыталась вклиниться в этот монолог, понимая, что разговор предстоит неприятный.
— Рит, погоди. Я вино пока не пью, врач запретил категорически, мне ещё антибиотики колоть неделю. какие итальянские вина, ты что! — сказала она, но Рита словно и не услышала, продолжая тараторить про то, как она соскучилась и как удачно всё складывается, и к свекрови попали, и к Ларисе заодно.
Лариса слушала этот поток и чувствовала знакомое раздражение. То самое, из-за которого она лет пять назад начала решительно и бесповоротно менять свои привычки, выстраивать дистанцию. Отказывать людям в том, что раньше давалось ей легко и бездумно. Раньше, ещё до пятидесяти, её квартира была проходным двором, и это нисколько её не тяготило. Наоборот, ей нравилось, что у неё всегда людно, на плите что-то шкворчит, на столе чай, а кто-нибудь из знакомых, забежавший пересидеть очередь или просто оказавшийся поблизости, сидит в кресле и рассказывает последние новости. Тогда время текло иначе, оно было резиновым, его не жалко было тратить на чужих людей с их историями. Эти истории наполняли день, делали его пёстрым и оживлённым.
Лариса тогда работала в проектном бюро, домой возвращалась к шести. Но после шести жизнь не затихала, а только начинала набирать обороты, потому что всегда находился повод — день рождения, повышение, приезд родственников, просто хорошая погода, просто пятница. Она и сама не замечала, как стала центром притяжения. У неё всегда было чисто, уютно, всегда что-то испечено. И она умела слушать, искренне слушать, вникая в чужие проблемы, давая советы, переживая вместе с людьми их мелкие и крупные драмы.
Но после пятидесяти, а может, и чуть раньше что-то сдвинулось. Лариса вдруг остро ощутила, что время не бесконечное, не резиновое. Оно утекает сквозь пальцы с каждой просиженной за разговорами минутой, и самое обидное — эти минуты она могла бы провести с внуками, с дочерью, с теми тремя-четырьмя по-настоящему близкими людьми, ради которых и жить стоило. Она стала отказывать, сначала деликатно, ссылаясь на занятость, потом всё твёрже, не оставляя пространства для уговоров. И постепенно круг её гостей рассосался, как весенний снег, оставив после себя только тех, кому она действительно была нужна и кто был нужен ей.
Никакой драмы, никаких обид, всё произошло естественно, будто организм сам отторг то, что перестало ему подходить. Приятели, привыкшие к её гостеприимству, сперва недоумевали, потом обижались, потом отваливались, находя другие удобные дома с гостеприимными хозяйками. И Лариса с облегчением закрывала за ними дверь.
Теперь этот звонок — внезапный, бесцеремонный, с директивным «готовь обед» — резанул её по живому, напомнив о том, от чего она так старательно ушла. Рита всё говорила, уже переключившись на то, какой у Сережки ужасный характер стал в последнее время, а Лариса стояла посреди кухни, смотрела на недомытую чашку, и понимала, что сейчас опять придётся объяснять, оправдываться, чувствовать себя виноватой, хотя вины за ней не было никакой. Она перебила Риту, повысив голос ровно настолько, чтобы быть услышанной:
— Рит, погоди минуту. Я серьёзно говорю, вино я не пью, врачи пока не разрешают. И дома я вас принять не смогу. У меня планы, я не готова сейчас готовить обед. Давай по-другому. Тут у меня через дорогу открыли кафе «У Веры», знаешь, на углу Ленина и Садовой, где раньше аптека была? Там очень прилично кормят, цены вполне божеские, и вино там есть, и пиво, и чай хороший. Давай в два часа там встретимся, пообедаем вместе, посидим, сколько захотите, я угощаю.
Она старалась говорить легко, почти весело, чтобы Рита не услышала в её голосе отказа. Она не отказывалась от встречи, она просто предлагала другой формат, взрослый, цивилизованный, удобный всем. Но Рита услышала именно отказ, и в трубке повисла секундная пауза, за время которой Лариса успела представить себе лицо подруги. Наверняка поджатые губы, взметнувшиеся брови, немой вопрос: «Ты что, серьёзно?» А потом Рита заговорила, и голос её из жизнерадостного стал обиженным, почти сварливым, как у ребёнка, у которого отобрали конфету.
— В кафе? Ты предлагаешь нам в кафе идти? Лар, ну ты чего, какое кафе? Мы к тебе хотим, домой, понимаешь? У тебя же дом полная чаша, мы у тебя сто лет не были. Я хочу у тебя посидеть, как раньше, помнишь, как мы сидели раньше? А сейчас что, нельзя уже? У тебя что, денег нет обед приготовить или ты нас за людей не считаешь? Мы к ней со всей душой, через полгорода, а она нас в кафе выпроваживает, как чужих каких-то! Сережка, слышишь, что она говорит? В кафе нас отправляет! Ты можешь себе представить?! — последние слова явно адресовались мужу, который, судя по отдалённому бурчанию в трубке, тоже подключился к возмущению.
Лариса глубоко вздохнула, перевела взгляд на потолок, мысленно досчитала до пяти и сказала, теперь уже без тени улыбки:
— Рита, я тебя очень прошу, не дави на меня. Я не выпроваживаю, я предлагаю встретиться на нейтральной территории. Это нормальная практика — люди встречаются в ресторанах, в кафе, на прогулках, им не обязательно сидеть друг у друга на кухне до полуночи. Я не хочу сегодня готовить, убирать, накрывать стол и потом мыть посуду. У меня не те силы, пойми меня правильно. Если тебе дорого, я же сказала, я заплачу, какие проблемы? Это кафе, а не ресторан с мишленовскими звёздами. Там бизнес-ланч стоит двести восемьдесят рублей, это что, неподъёмные деньги? Но домой я вас пригласить не могу, извини.
В трубке что-то хрюкнуло, потом раздался резкий, как пощёчина, гудок. Рита повесила трубку, не попрощавшись, не сказав ни «до свидания», ни «мы подумаем», просто оборвала связь, словно захлопнула дверь перед носом. Лариса ещё с минуту держала телефон возле уха, слушая короткие гудки, потом положила его на стол и села на табурет, ощущая в груди неприятный холодок. Не обиду, а скорее досаду, что её опять пытаются втянуть в игру по чужим правилам, где она должна быть удобной, предсказуемой, всегда готовой, как полевая кухня.
Риту Коростылёву она знала больше двадцати лет. Они познакомились ещё в девяностых, когда вместе работали в одном отделе, чертили схемы, обсуждали начальство, мужей, детей, моду и цены на колбасу. Тогда Рита была смешливой, лёгкой, немного безалаберной, но обаятельной в своей безалаберности. Она могла забыть кошелёк дома и занять до получки, могла опоздать на полтора часа и заявиться с тортом в качестве извинения, могла позвонить в одиннадцать вечера и битый час рассказывать, как поссорилась с матерью. Лариса тогда всё это принимала как данность.
Но с годами лёгкость Риты обернулась бесцеремонностью, а безалаберность превратилась в привычку использовать людей, не спрашивая их согласия. Просто потому, что так сложилось, так удобно.
Лариса вспомнила вдруг, как года три назад, ещё до истории с операцией и глобальным пересмотром границ, Рита точно так же вломилась к ней без предупреждения. Правда, тогда без мужа, но с какой-то смутно знакомой девицей, которую представила как племянницу из Тамбова. Они сидели до часу ночи, пили коньяк, девица рассказывала про своего бывшего мужа-абьюзера такие подробности, от которых у Ларисы сворачивались уши, а Рита громко ахала и требовала продолжения. На следующий день Лариса еле встала на работу. Голова гудела, дом пропах табаком, потому что племянница курила на балконе, а пепел стряхивала прямо на герань. А главное, Лариса чувствовала себя выпотрошенной, будто из неё выкачали всю энергию. И ради чего? Ради того, чтобы выслушать исповедь совершенно незнакомого человека, которого она видела первый и, Бог даст, последний раз в жизни?
Вот тогда она и поняла окончательно — хватит. Не то чтобы она поставила себе какой-то жёсткий запрет, нет, просто стала прислушиваться к себе, и оказалось, что её организм сам отторгает шумные застолья, как отторгает несвежую пищу. Ей больше не хотелось петь песни под гитару, не хотелось танцевать до упаду, не хотелось рассказывать анекдоты и слушать чужие. Ей хотелось тишины. Не гробовой, кладбищенской, а живой, наполненной тишины, когда слышно, как на плите бормочет суп, как за окном перекликаются дети, как тикают часы, отсчитывая спокойные, никому не обещанные минуты. Эти минуты она теперь тратила на себя и на своих — дочь Аню, зятя Мишу, двух внучек, которые жили в пятнадцати минутах ходьбы и забегали к бабушке почти каждый день. Вот ради них-то и стоило экономить время, а не ради Риты Коростылёвой с её вечно голодным Сережкой и внезапной ностальгией.
Лариса вымыла-таки чашку и пошла в комнату, где на столике лежал раскрытый ежедневник. Она привыкла записывать планы на неделю, это дисциплинировало и помогало не разбрасываться. На сегодня значилось: «Внучкам — купить альбомы и краски, занести к Ане до шести. Зайти в аптеку за рецептурным. В три — позвонить в страховую, продлить полис. В пять — принести из химчистки пальто». И где-то между этими строчками, поверх всех планов, втискивалась незваная Рита с мужем, бутылкой итальянского вина и требованием накрыть стол. Лариса хмыкнула, захлопнула ежедневник и решила, что не будет из-за этого переживать. Перезвонит и перезвонит, обидится и обидится. Это её, Риткино, право обижаться, но изображать из себя скатерть-самобранку для каждого, кто вспомнил о её существовании, она больше не намерена.
Лариса оделась, взяла сумку и вышла из дома. Надо было зайти в магазин за красками, потом в аптеку, а потом к Ане. И во всей этой цепочке простых, приятных дел не было места ни сожалениям, ни чувству вины. Но по дороге, проходя мимо того самого кафе «У Веры», она невольно замедлила шаг и заглянула в большое окно. Там, за стеклом, сидели люди, ели, пили кофе, разговаривали, и никто никого не заставлял готовить обед и мыть посуду, и всем было хорошо. Лариса усмехнулась про себя и двинулась дальше.
Часам к пяти вечера, когда Лариса уже вернулась домой, разобрала покупки и собиралась набрать дочери, чтобы спросить, понравились ли девочкам новые краски, раздался звонок. На этот раз от Тамары, старинной знакомой, с которой они когда-то вместе учились на курсах повышения квалификации и поддерживали ровные отношения без налёта обязательности. Тамара позвонила якобы просто поболтать, но уже через пару минут стало ясно, что звонок не случаен.
— Лар, я тут такое услышала, ты себе не представляешь! Мне сейчас Ритка звонила, Коростылёва. Ты с ней что, поругалась? Она мне такого наговорила! Мол, ты и дверь не открыла, и трубку бросила, и вообще изменилась после операции. Людей за людей не считаешь, отгородилась от всех, как королева в башне. Я слушала, слушала, а потом говорю — Рит, ты сама-то в это веришь? Ты Ларку знаешь сколько лет? Двадцать? Двадцать пять? И ты хочешь сказать, что она может захлопнуть дверь перед носом у старой подруги? Но Ритка упёрлась — ты, говорит, Ларку плохо знаешь, она теперь вообще не та, что раньше, людей чурается, никого не принимает, сидит одна в четырёх стенах и трясется над своим здоровьем. Я пыталась вставить слово, объяснить, что у каждого свой период в жизни, что нельзя требовать от человека того же, что двадцать лет назад, но куда там, она меня и слушать не стала. Фыркнула и отключилась. И теперь сидит, поди, на телефоне, обзванивает всех подряд.
Лариса выслушала эту тираду молча, не перебивая, и только когда Тамара замолчала, переводя дух, ответила, старательно сохраняя спокойствие в голосе:
— Том, я тебе сейчас расскажу, как всё было на самом деле. А ты уж потом суди сама, кто тут прав, а кто из мухи слона раздувает. Рита позвонила утром и объявила, что они с мужем будут у меня в два часа, чтобы я готовила обед и чтобы я была дома. Не спросила, удобно ли мне, не предупредила загодя, просто поставила перед фактом. Я ей предложила встретиться в кафе через дорогу. Всё честь по чести, я бы и обед оплатила, и вина им взяла, и посидели бы не хуже, чем дома, да ещё и без хлопот. А она мне что? «Мы к тебе хотим, мы к тебе привыкли, ты нас в кафе выпроваживаешь». Том, ну это же глупость какая-то! При чём тут «выпроваживаешь»? Я что, обязана теперь пожизненно кормить и поить каждого, кому приспичило оказаться в моём районе? У меня что, столовая?
Тамара на том конце провода вздохнула. По её вздоху было понятно, что она и сама всё отлично понимает, но как человек дипломатичный, не хочет вставать ни на чью сторону.
— Лар, я тебя понимаю, правда понимаю. Я и сама в последнее время гостей не жалую. Устаю, сил нет, да и желания нет. Но ты же знаешь Риту, она обидчивая до невозможности, ей обязательно надо, чтобы всё было, как она хочет. Она всю жизнь так живёт, и ничего ты с ней не сделаешь. Ты можешь ей сто раз объяснить, что дело не в ней, а в тебе, в твоём состоянии, в твоих планах, она всё равно перевернёт так, что ты окажешься злодейкой. Неужели она всем звонит и рассказывает про это?
— А ты у неё спроси, — усмехнулась Лариса, чувствуя, как спадает первая волна возмущения и её место занимает ирония. — Она же обожает быть в центре внимания. Ей обязательно нужна драма, нужен скандал. Она без этого скисает, как огурец без рассола. Вот увидишь, она завтра тебе перезвонит и начнёт обрабатывать заново. Мол, ты поговорила со мной, и что я тебе сказала, и как ты теперь к этому относишься. У неё это такая игра, она в неё играет уже много лет. Просто раньше я подыгрывала, а теперь перестала.
Они проговорили ещё минут пятнадцать. Тамара рассказала о внуках, о даче, которую они с мужем затеяли строить, и разговор постепенно ушёл в мирное русло, оставив неприятный осадок от Ритиной эскапады где-то на задворках сознания.
Но когда Лариса положила трубку и встала налить себе чаю, она вдруг поймала себя на мысли, что ей обидно. Немолодые уже люди ведут себя как дети в песочнице, не поделившие лопатку. Ну что стоило Рите просто принять её предложение? Посидели бы в кафе, как две старые подруги, поболтали бы о жизни, разъехались бы по домам довольные. Так нет же — обязательно надо было настоять на своём, продавить, заставить. А когда не получилось обидеться и начать звонить по всем номерам, раздувая из мухи слона.
Лариса села в кресло, поджав под себя ноги, и задумалась. А когда, собственно, случился этот перелом? Когда она из хлебосольной хозяйки, у которой дом был открыт всегда и для всех, превратилась в человека, который ценит свой покой превыше чужого одобрения? Может, после того случая, когда дальняя родственница со стороны покойного мужа, с которой они и виделись-то от силы раз в три года, явилась в восемь утра в субботу с чемоданом, объявив, что переночует пару дней, пока ей вставляют зубы в местной стоматологии, и осталась на две недели, потому что «зубы оказались сложные»? Или после того, как соседка по лестничной клетке, с которой они всегда здоровались и иногда перекидывались парой слов, стала заходить «на минуточку» и просиживать по два часа, жалуясь на мужа, на детей, на правительство и на погоду? Или, может, всё началось раньше, незаметно, подспудно, вместе с усталостью, которая накапливалась годами?
Скорее всего, не было какого-то одного поворотного момента, а было их множество, маленьких, незначительных по отдельности, но вместе сложившихся в одну большую картину.
Лариса вспомнила, как однажды она стояла у плиты, переворачивая четвёртую сковородку котлет, и вдруг осознала, что ей это не в радость. Вообще. Она делает это автоматически, по привычке, потому что так заведено, так принято. Этого ждут от неё люди, которые сидят сейчас в комнате, пьют сок и даже не замечают, что хозяйка уже битый час не выходит из кухни. Ей захотелось бросить всё, выключить плиту и уйти. Просто одеться и уйти в кино, в парк, куда угодно, лишь бы не видеть этих равнодушных лиц, которые съедят её котлеты, выпьют её чай, скажут «спасибо, было очень вкусно» и уйдут, оставив после себя горы посуды. Но она тогда, конечно, никуда не ушла. Дожарила котлеты до конца, улыбнулась гостям, проводила, вымыла посуду и легла спать с твёрдым намерением больше так не делать. И постепенно, шаг за шагом, она от этого намерения перешла к действиям. Сперва перестала приглашать сама, потом начала отказывать тем, кто напрашивался.
Сейчас, в пятьдесят семь, она уже не сомневалась в своём праве распоряжаться собственной жизнью и собственным временем. Это право она выстрадала, выносила, как ребёнка. Конечно, для близких всё было иначе — дочь Аня могла позвонить в любой момент и сказать «мам, мы сейчас зайдём, ты дома?», и Лариса радостно бросала все дела, потому что это были её люди, и ради них ей ничего не было жалко. Но Коростылёвы, при всём уважении, к близким не относились. Они были частью прошлой жизни.
Между тем телефонный марафон, запущенный Ритой, набирал обороты. На следующий день Лариса получила сообщение в мессенджере от Светланы, ещё одной давней знакомой из прежнего круга общения. Текст был длинный, сумбурный, с обилием восклицательных знаков и вопросительных конструкций вроде «ты что, правда так сделала???» и «я просто в шоке, Лара!!!»
Из текста следовало, что Рита живописала всё в таких красках, будто Лариса не просто отказала в приёме, а буквально спустила подругу с лестницы, предварительно обозвав самыми последними словами. Лариса прочитала сообщение дважды, ощущая, как подступает горечь. И зачем, зачем взрослому человеку с высшим образованием и почти тридцатилетним стажем работы понадобилось раздувать этот дурацкий конфликт до размеров вселенской катастрофы?
Она села писать ответ, тщательно подбирая слова, чтобы не скатиться во взаимные обвинения. Написала, что никого не оскорбляла, что дверь перед носом не захлопывала и трубку не бросала. Единственная её, Ларисина, вина состоит в том, что она не захотела в неурочный час бросать все дела и накрывать стол.
Света не ответила. Видимо, уже сделала выводы, и это было обидно, потому что Свету Лариса всегда считала женщиной здравомыслящей и справедливой. Но, видимо, общая канва — «Лариса зазналась» — легла на благодатную почву, и кто-то, кому она когда-то недодала внимания, с радостью подхватил эту версию.
Апофеоз наступил вечером того же дня, когда позвонила Ирина, младшая сестра покойного мужа, никогда не лезшая за словом в карман. Ирина и Лариса всегда держали определённую дистанцию. Не враждовали, но и откровенничать по душам не привыкли. Поэтому звонок от неё стал неожиданностью. Ирина начала без предисловий, с места в карьер:
— Лариса, до меня тут слухи дошли странные, я решила у тебя напрямую спросить. Ты что, правда указала на дверь Рите Коростылёвой? Вы же вроде всегда в хороших отношениях были, она мне столько раз про тебя рассказывала, какая ты хозяйка, какая добрая. Я понимаю, что жизнь меняется, но не до такой же степени, чтобы старых друзей за порог выставлять!
Лариса мысленно досчитала до трёх, подавляя желание ответить резкостью. Нет, с Ириной резкостью нельзя, Ирина сама кого угодно резкостью перешибёт. Тут нужна другая тактика.
— Ир, я тебе сейчас расскажу в подробностях, что было, а ты мне потом скажешь, кто кого выставил. Рита позвонила мне вчера утром и велела готовить обед к двум часам, потому что они с мужем будут проездом из больницы, где навещали свекровь. Она не спросила, удобно ли мне, не предупредила накануне, она просто поставила меня перед фактом. У меня были другие планы, Ира. У меня после операции ещё не восстановился полностью организм, мне тяжело стоять у плиты по два часа кряду, и я ей об этом сказала. Я предложила встретиться в кафе, предложила оплатить счёт, но она обиделась и бросила трубку. Вот и всё. Где здесь «выставила за порог»? Где «не открыла дверь»? Я вообще была дома одна и никого не ждала, а она уже по телефону устроила истерику и теперь обзванивает пол-Москвы, рассказывая, какая я бессердечная.
Ирина помолчала, переваривая услышанное, и следующая фраза прозвучала куда мягче:
— Ну, знаешь, Рита всегда была с гонором, я это ещё по прошлым встречам помню. Помнишь, на юбилее твоей мамы она напилась и начала учить всех жизни, а потом разрыдалась и испортила весь вечер? Да, было такое. Но, Лар, ты всё-таки будь аккуратнее с такими людьми. Ты готова к тому, что общие знакомые будут на тебя косо смотреть?
— Пусть смотрят, — отрезала Лариса с такой неожиданной твёрдостью, что Ирина, кажется, даже опешила. — Те, кто захочет разобраться, спросят у меня. Те, кто поверит Рите на слово, — что ж, эти люди мне, видимо, не так уж и дороги. Я не собираюсь оправдываться за то, что не стала удобной. Я не скамейка в парке, чтобы на меня садились когда ни попадя.
Ирина хмыкнула — не то одобрительно, не то скептически — и свернула разговор. Но Лариса, положив трубку, почувствовала странное воодушевление. Будто высказала вслух то, что зрело в ней давно, и сказала это точными словами, не оставляющими пространства для двусмысленности. Да, она не скамейка. Она имеет право выбирать, с кем и как проводить своё время. И если для кого-то это открытие стало неприятным сюрпризом, это не её проблема.
Спать она легла рано, в половине одиннадцатого, что было для неё редкостью. Обычно она засиживалась за книгой или за сериалом до полуночи. Но этот день вымотал её эмоционально больше, чем она готова была признать. Едва коснувшись головой подушки, она провалилась в глубокий сон, из которого её вырвал телефонный звонок в четверть восьмого утра.
Звонила Рита. Лариса, ещё толком не проснувшись, машинально приняла вызов и услышала голос. На этот раз не визгливый и возбуждённый, а почти виноватый.
— Лар, привет. Слушай, я это… извиниться хочу. Не знаю, что на меня вчера нашло, честное слово. Я весь день ходила сама не своя, а ночью вообще не спала. Всё думала, думала, прокручивала в голове наш разговор и не могла понять, чего я взбеленилась. Ты мне, в общем-то, ничего плохого не сказала, ты просто не смогла нас принять. А я надулась, как девчонка, и наговорила глупостей. И ещё, Лар… — она замялась, и Лариса услышала в трубке тяжёлый вздох, — я ведь потом обзвонила всех, кого могла, и наплела про тебя с три короба. Сейчас мне стыдно, честное слово. Я уже не знаю, как это разгребать. Может, встретимся где-нибудь, а? Поговорим по-человечески?
Лариса села на кровати, откинув одеяло. Она ожидала чего угодно — продолжения скандала, новых обвинений, язвительных намёков, — но только не извинений, и уж тем более не от Риты. Видимо, за прошедшие сутки какой-то запоздалый стыд пробился сквозь многолетнюю броню уверенности в собственной правоте.
— Рит, — ответила Лариса, — я не держу на тебя зла. Правда. Но и возвращаться к прежнему формату я не хочу. Я с удовольствием встречусь с тобой, но, Рит, давай всё-таки на нейтральной территории. Хотя бы первое время. Я правда устаю, правда не вытягиваю застолья, как раньше, и если тебе дороги наши отношения, ты это примешь. А Свете, Ире и всем остальным, кому ты успела позвонить, ты сама и объяснишь, что погорячилась. Идёт?
Рита шмыгнула носом. Лариса готова была поклясться, что услышала в трубке сдавленный всхлип, когда та торопливо согласилась:
— Идёт, Лар, идёт. Я всё объясню, я перед всеми извинюсь. Давай тогда в субботу? В том самом кафе, про которое ты говорила? Я приду одна, без Сережки. Он мне вчера, кстати, сказал, что я дура. Так что я с двойным позором, Ларка, ты уж прости меня, старую истеричку.
Лариса Петровна не выдержала и рассмеялась. Драма, которая ещё вчера казалась ей безобразной и неразрешимой, обернулась фарсом, достойным пера какого-нибудь водевильного автора. Две немолодые женщины, двадцать лет знакомства, больница, итальянское вино и кафе «У Веры» с бизнес-ланчем за двести восемьдесят рублей — право слово, стоило ли из-за этого городить такой огород?
— Договорились, — сказала она, всё ещё улыбаясь. — В субботу, в два часа, в кафе на углу Ленина и Садовой. Я угощаю. И да, Рит, не вздумай больше никому звонить с новыми версиями, а то я за себя не ручаюсь. Приходи лучше голодная, там сырники отличные, я специально для тебя закажу.
Рита фыркнула в трубку, и в этом фырканье было облегчение, смешанное с остатками стыда и благодарностью. Они попрощались, и Лариса, отложив телефон, потянулась в постели, ощущая, как уходит напряжение из плеч и шеи, которое держало её почти двое суток. Она подумала о том, что правильно сделала, не поддавшись, не прогнувшись, не позволив собой манипулировать.
Через несколько дней, в субботу, она стояла перед зеркалом, укладывая волосы, и думала о том, что эта встреча в кафе станет своеобразным тестом. Пройдёт ли Рита испытание нейтральной территорией или при первой же возможности снова попытается затащить её в привычный сценарий с домашними посиделками и многочасовыми разговорами ни о чём.
Она накинула пальто, взяла сумку и вышла из квартиры, заперев дверь на оба замка. Вышла на улицу, где её встретил колючий ноябрьский ветер и низкое, затянутое облаками небо. До кафе она дошла за семь минут, немного замёрзла и с удовольствием вступила в тёплый, пахнущий кофе и свежей выпечкой зал. Рита ещё не пришла, и Лариса заняла столик у окна, заказала себе капучино и раскрыла меню, разглядывая нехитрый ассортимент. Салаты, супы, горячее, десерты, всё по-домашнему, без изысков, но именно за это она и любила «Веру».
Рита появилась минут через десять. Впорхнула в кафе, раскрасневшаяся с мороза, в ярко-красном берете и с букетом мелких жёлтых хризантем, которые она тут же сунула Ларисе со словами:
— Вот, это тебе. Как знак мира, что ли. Короче, держи.
Лариса приняла цветы, улыбнулась, поднесла к лицу. А Рита уже плюхнулась на стул напротив, сдёрнула берет и принялась тараторить, размахивая руками:
— Ларка, я тебе сейчас такого расскажу, такого! Ты не представляешь, что у меня было за последние два дня! Я, во-первых, обзвонила всех, кому наговорила гадостей — Светку, Ирку, Тамарку, даже Ленку, которую ты терпеть не можешь, и ей тоже позвонила, представляешь? Перед всеми извинилась, сказала, что я была не права. Самое смешное — Ленка! Ленка, оказывается, вообще не поняла, о чём речь! Я ей звоню, начинаю извиняться, а она говорит — Рита, ты про что? Я про Ларку ничего плохого от тебя не слышала, ты мне позавчера звонила жаловаться на мужа, про Ларку ни слова. И тут до меня дошло, что я в своём раже, когда всем подряд звонила, просто набрала Ленку и начала ей про Сережку рассказывать, а про тебя вообще забыла! Представляешь?
Рита захохотала громко, на всё кафе. Лариса не выдержала, тоже засмеялась, потому что абсурд ситуации действительно зашкаливал. Две пожилые женщины сидели в кафе, пили кофе, ели сырники и хохотали над тем, как одна из них умудрилась раздуть международный скандал, а потом выяснилось, что главная свидетельница обвинения вообще не в курсе событий.
— Ритка, ты неисправима, — выдохнула Лариса, отсмеявшись и вытирая уголки глаз салфеткой. — Но ты хоть понимаешь, что если бы не этот твой срыв, мы бы с тобой вряд ли сели и поговорили нормально? Мы бы так и продолжали, ты бы дулась, я бы отмалчивалась, а в итоге разбежались бы вообще.
— Понимаю, Лар, всё понимаю. И знаешь, что я тебе скажу? Я ведь на самом деле не столько на тебя обиделась, сколько на себя. Я смотрю на тебя и вижу — ты спокойная, собранная, у тебя всё по полочкам, ты знаешь, чего хочешь и чего не хочешь. А я, как перекати-поле, ношусь со своими хотелками, обижаюсь, как ребёнок, а потом сама же страдаю. Ты нашла в себе силы сказать «нет». Вот и на тебе сорвалась, потому что ты единственная, кто мне это «нет» сказала прямо, без экивоков, и я растерялась.
Лариса отпила кофе, глядя на подругу поверх чашки, и подумала, что Рита, пожалуй, впервые за долгие годы говорит с ней откровенно — без своих обычных штучек, без желания казаться лучше, чем она есть.
Они просидели в кафе почти два часа — говорили обо всём на свете, кроме обид, и когда наконец вышли на улицу, ветер уже стих, а сквозь облака пробилось робкое, не по-ноябрьски яркое солнце. Лариса проводила Риту до остановки, подождала, пока подойдёт автобус, и, прощаясь, сказала:
— Звони, если что. Только заранее, ладно?
— Ладно, — Рита обняла её на прощание и запрыгнула в автобус, помахав рукой в ярко-красной перчатке.
Лариса постояла на остановке ещё с минуту, глядя вслед автобусу, а потом развернулась и медленно пошла к дому, чувствуя, как внутри разливается спокойная, ничем не замутнённая тишина. Та, что бывает в доме, когда уходят гости, и ты наконец остаёшься одна, с чашкой чая, с недочитанной книгой, с мыслями, которые принадлежат только тебе и никому больше.