Июнь месяц в том году выдался на редкость жарким. Солнце висело над городом, словно огромный раскалённый медный таз, и плавило асфальт, заставляя воздух дрожать и струиться над тротуарами. В маршрутке, битком набитой разморенными людьми, было настоящее пекло.
Кондиционер в салоне давно сдох, а может, его там отродясь и не было, и открытые люки только впускали внутрь горячую пыль и запах разогретого бензина. Алиса сидела, прижатая к окну тучной женщиной с огромными пакетами, и чувствовала, как тонкая блузка противно липнет к спине.
Она возвращалась домой с работы. Усталая, вымотанная до самого дна, до той пустоты внутри, когда уже нет сил даже злиться на духоту и тесноту. Алиса просто хотела принять прохладный душ, выпить воды со льдом и лечь на старый скрипучий диван в своей времянке, чтобы никто её не трогал.
Глаза закрывались сами собой, и перед внутренним взором всё ещё мелькали бесконечные строчки бухгалтерских отчётов, которые она сводила весь день. Чужая фирма, чужие деньги, чужие проблемы. Её работа и ее маленькая зарплат.
Громкая трель мобильного телефона в сумке заставила девушку вздрогнуть и вернуться в душную реальность маршрутки. Копаясь в сумке одной рукой, Алиса даже не смотрела на экран, просто машинально провела пальцем по стеклу, принимая вызов.
– Да? – голос у неё был глуховатый и совершенно безрадостный.
– Алиса? Это я. – резкий, хорошо поставленный голос матери ударил по перепонкам, перебивая даже шум двигателя. – Ты где?
Алиса тяжело вздохнула, даже не пытаясь это скрыть. Конечно, это была мама. Инна Станиславовна всегда звонила именно в тот самый момент, когда Алиса была на грани, когда сил не оставалось даже на вежливость.
– Еду домой, мам. С работы.
– Это хорошо, что едешь, – мать говорила быстро и отрывисто, словно отдавала команды. – Мы сейчас с Катей к тебе подъедем. Есть серьёзный разговор. Очень серьёзный. Будь дома.
Внутри у Алисы все оборвалось и полетело вниз, как в скоростном лифте. Вот оно. Началось. Она слишком хорошо знала эту интонацию. «Серьёзный разговор» на языке Инны Станиславовны означал только одно: сейчас от неё снова будут что-то требовать, а если она начнёт упираться, то в ход пойдёт старая, как мир, пластинка – упрёки, обвинения и давящая на совесть трагедия прошлого. Мать была великим мастером этого жанра, отточив своё умение за долгие годы до совершенства.
– Что за разговор? – спросила Алиса без особой надежды, просто чтобы потянуть время.
– Не по телефону! – отрезала Инна Станиславовна. – Дома всё расскажу. Жди.
И в трубке раздались короткие гудки. Мать бросила трубку первой, как делала всегда, не утруждая себя прощанием. Алиса посмотрела на погасший экран телефона и убрала его обратно в сумку. Хорошее настроение, если оно и теплилось где-то в глубине, погасло окончательно. Алиса прислонилась лбом к пыльному стеклу и уставилась на проплывающие мимо улицы.
Маршрутка тряслась на выбоинах разбитой дороги, а перед глазами Алисы, словно в старом заезженном кино, начали всплывать картинки из детства. Того самого детства, которое закончилось в один момент и навсегда поделило жизнь на «до» и «после».
Мать осталась вдовой рано. Отца Алиса почти не помнила – только смутный образ, родной голос и ощущение крепких, надёжных рук. Ей тогда было всего восемь лет, а маленькой Кате – три годика. Они остались втроём: молодая, красивая женщина, ошеломлённая горем, и две маленькие девчонки, которые ещё не до конца понимали, какая беда пришла в их дом. Денег катастрофически не хватало. Инна, по профессии парикмахер, работала на износ. Днём в душной парикмахерской на первом этаже жилого дома, а вечерами и по выходным принимала клиенток на дому, чтобы заработать лишнюю копейку. В их квартире вечно пахло краской для волос, ацетоном и перекисью водорода. Игрушки у девочек были дешёвые, одежда донашивалась до дыр, но Инна крутилась как белка в колесе, пытаясь вытянуть семью.
В тот самый злополучный день, который позже станет чёрной меткой в семейном календаре, в их дом пришли две клиентки. Девушки хотели сделать сложную покраску и долгую укладку. Денег это сулило хороших, и Инна, недолго думая, велела старшей дочери собираться на улицу.
– Алиса, одевай Катю и идите гулять во двор, – сказала она, уже раскладывая на столе кисточки и миски с краской. – Только из двора ни ногой! И смотри за сестрой, ты же уже большая. Я скоро освобожусь.
Восьмилетняя Алиса послушно кивнула, радуясь возможности вырваться из пропахшей химией квартиры на солнечный свет. Она натянула на Катю сандалики, взяла её за крошечную ладошку и вывела во двор. Во дворе стояла старая, скрипучая, но такая любимая детская площадка. Деревянные домики, качели и большая песочница, где уже возились с совочками соседские ребята. Алиса усадила Катю в песочницу, дала ей формочку и строго-настрого приказала никуда не уходить.
Катя радостно заулыбалась и тут же начала лепить куличики из влажного песка. Мимо пробежала Ленка, Алисина подружка, и закричала во всё горло:
– Алиска, пошли в классики играть! Там девчонки квадраты уже расчертили!
Алиса оглянулась на Катю. Малышка сидела смирно, сосредоточенно насыпая песок в формочку. Вокруг были другие мамы с детьми, знакомые старушки на лавочках. Опасности, казалось, нет никакой.
– Я сейчас, только немного попрыгаю и вернусь! – крикнула Алиса сестре.
Катя подняла на неё свои огромные голубые глаза, посмотрела серьёзно, но промолчала, кивнув головой, увенчанной большим белым бантом. Алиса, успокоенная, побежала к девчонкам. Игра захватила её с головой. Детский азарт, веселье, крики, спортивные прыжки – время пролетело, наверное, минут пятнадцать, не больше.
Но когда Алиса, запыхавшаяся и довольная, повернулась к песочнице, её сердце замерло. Песочница была пуста. Кати в ней не было. Яркая формочка валялась перевёрнутой, а рассыпчатый куличик был безнадёжно сломан.
– Катя! – закричала Алиса, чувствуя, как холодный ужас сковывает грудь. – Катя, ты где?!
Она заметалась по двору, заглядывая под горку, за лавочки. Кровь стучала в висках, в глазах темнело. И тут раздался визг тормозов, глухой, страшный удар и следом – женский крик, полный неподдельного ужаса. Кричала какая-то женщина у дороги. Алиса, не помня себя, бросилась на звук. То, что она увидела, навсегда врезалось в её память чёрной, кровоточащей раной.
Маленькая Катя, её младшая сестра, лежала на горячем асфальте, раскинув руки, а из-под её светлых волос растекалась тёмная лужица крови. Большой чёрный автомобиль стоял, уткнувшись бампером в бордюр, а водитель с белым как полотно лицом суетливо бегал вокруг, хватаясь за голову.
Оказалось, Катя погналась за красивой бабочкой, которая выпорхнула из кустов сирени и полетела прямо через дорогу. И трёхлетняя малышка, забыв обо всех наказах, побежала за ней. Алиса не успела. Не доглядела.
Дальше всё было как в страшном сне. Вой сирены скорой помощи. Крики матери, которая выбежала из подъезда с перемазанными краской руками. Реанимация. Белые холодные стены больничных коридоров. Врачи говорили сухо и безжалостно: сложный перелом ноги, руки, сотрясение, серьёзная травма глаза. Лечение потребуется долгое, дорогое, мучительное. А денег у семьи не было вовсе. И вот тогда на пороге их дома снова появился Борис Львович Рыков.
Он был давним поклонником Инны, ещё с юности. Высокий, крепкий, с простоватым лицом и золотой печаткой на толстом пальце. Он держал шашлычную на центральном рынке. Для парикмахерши - вдовы с двумя детьми, это почти что олигарх в масштабах их маленького города. Борис предлагал Инне руку и сердце много раз, но она всегда отказывала – не лежала душа к этому грубоватому человеку. А тут, в момент отчаяния, когда дочка лежала в больнице, и нужны были большие деньги на реабилитацию, лечение, Инна согласилась.
Она вышла за него замуж, продав себя за здоровье и будущее своих детей. Борис денег дал. И лечение оплатил, и лучших врачей нашёл. Но вот настоящим отцом для девочек он так и не стал. Жил в доме, ходил, распоряжался, иногда ворчал, но душу в девчонок не вкладывал. Он любил только Инну, а они были приложением, которое приходилось терпеть. Катю он жалел, но как-то отстранённо, словно сломанную дорогую куклу. Алису же просто не замечал.
Катя поправилась. Но слово «поправилась» было слишком громким для того, что случилось на самом деле. Она навсегда осталась хромоножкой, сильно припадая на левую ногу при ходьбе. И один глаз, правый, видел теперь очень плохо, почти никак, подёрнутый мутной пеленой. Ей сейчас двадцать один год, но хромота и слепота на один глаз остались её вечными спутниками.
Для Алисы с того самого злополучного дня начался настоящий ад. Мать, казалось, не винила в случившемся ни судьбу, ни собственную занятость, из-за которой она отправила трёхлетнего ребёнка на улицу с восьмилетней сестрой. Нет, виновницу она нашла сразу и навсегда.
– Это ты, – снова и снова повторяла Инна Станиславовна, глядя на старшую дочь с упрёком. – Ты не доглядела! Я же тебя просила, я же тебе велела! Ты играла, а сестра чуть не погибла! Ты испортила ей жизнь, ты сделала её инвалидом!
И с годами этот упрёк не только не потускнел, но и оброс новыми. Инна вплела в свою обвинительную речь и свою неудачную жизнь. Она всё чаще кричала, что вынуждена была жить с нелюбимым человеком, терпеть его, ублажать, чтобы поставить дочерей на ноги. И в этом тоже была виновата Алиса. Ведь если бы не несчастье с Катей, не нужно было бы выходить за Бориса. Можно было бы встретить настоящую любовь, жить бедно, но счастливо.
Алиса, взрослея, всё яснее понимала, что мать, мягко говоря, лукавит. Какая там жизнь с нелюбимым? Живут они с Борисом, дай бог каждому. Борис Львович, конечно, не святой, но бизнес свой расширил, раскрутил, и теперь у него не одна занюханная шашлычная на рынке, а целая сеть приличных заведений прямо на набережной.
Инна Станиславовна давно забыла, с какой стороны включается фен. Она уже много лет не работает, живёт в своё удовольствие. Дом у них – полная чаша. Не просто дом, а огромный особняк, купленный Борисом, с большими окнами, из которых открывается роскошный вид на море. Дорогая мебель, посуда, две машины. И она смеет говорить, что пожертвовала собой? А трёхкомнатная квартира, в которой раньше жили втроём, та самая, где пахло краской для волос? Инна её не продала. Она сдавала её квартирантам, исправно получая деньги. И всегда, поджимая губы, многозначительно говорила дочерям:
– Вот выйдете замуж, тогда и квартира эта ваша будет. Пополам. Считай, приданое.
И обещание это висело над сёстрами как приманка, как золотая морковка, за которой нужно было послушно идти. Алиса, правда, на эту квартиру особо не рассчитывала. Уж слишком хорошо она знала свою мать. Понадеешься, а потом всю жизнь будешь облизываться.
Устав от вечных нравоучений, попрёков и скандалов, Алиса пару лет назад решилась на побег. Сняла себе крошечную времянку в частном секторе, почти на отшибе, но зато отдельно от матери. Это был старый пристрой к большому дому, переделанный в жилую комнату с крохотной кухонькой и совсем уж игрушечным санузлом.
Хозяином дома и всего участка был старый человек – Аркадий Самуилович Гольдман. Ему было восемьдесят лет, но держался он бодро и сохранил ясный, цепкий ум. Он был одинок, жил совсем один в большом, немного запущенном доме, который строили ещё его родители. Женат он никогда не был, детей не нажил, и вся его большая семья свелась к нему одному.
С Алисой они как-то сразу поладили. Она, въехав, первым делом поняла, что старику нужна помощь. И не столько её деньги, сколько простое человеческое участие. Договорились они так: Алиса денег за жильё не платит, но помогает по хозяйству. Она готовила ему горячий суп и простую, но вкусную еду, убирала в его большом доме, следила, чтобы он вовремя принимал лекарства, и всегда была готова оказать первую помощь, если вдруг прихватит сердце.
А по выходным она помогала ему в его необычном деле. Аркадий Самуилович был художником. Не из тех, что витают в облаках и пишут непонятные абстракции, а настоящим мастером, который мог из самого простого материала сотворить чудо.
Он делал из обычных морских ракушек удивительной красоты картины, изящные поделки, оригинальные украшения. Это была кропотливая, почти ювелирная работа, и у старика был настоящий талант.
По выходным он усаживался на маленький раскладной стульчик при входе на центральный городской пляж, раскладывал свой товар и продавал его отдыхающим туристам. Алиса помогала ему донести всё это богатство, а заодно собирала на берегу нужные ракушки, сортируя их по цвету и размеру.
За эти два года Алиса и Аркадий Самуилович очень сблизились. Она и сама не заметила, как стала относиться к нему с настоящей дочерней нежностью, а он явно души в ней не чаял. Она часто ловила на себе его тёплый, немного печальный взгляд. Ей казалось, что этот чужой, в общем-то, старик намного роднее ей, чем собственная мать.
Аркадий Самуилович никогда её не упрекал, никогда не заставлял чувствовать себя виноватой. С ним было спокойно и надёжно. Он слушал её, расспрашивал о работе, о жизни, рассказывал удивительные истории из своей долгой, богатой событиями молодости.
Маршрутка резко затормозила на знакомой остановке, вырывая Алису из глубокого омута воспоминаний. Она встрепенулась, пробормотала водителю «на остановке» и, перешагивая через сумки сонной тучной соседки, выбралась на волю.
Горячий воздух обдал её с ног до головы, но после душного плена маршрутки он показался почти свежим. Она быстро зашагала по кривой улочке частного сектора к своему дому. Дому, где её ждали старые стены, скрипучий диван и неотвратимый «серьёзный разговор» с матерью.
И тут она увидела это. Возле покосившихся деревянных ворот дома Гольдмана, перегородив добрую половину улицы, стояла до блеска намытая, сияющая на солнце машина её матери, на котором Инна Станиславовна гордо возила своё бренное тело по городу. Значит, мать уже здесь. Не опоздала, не передумала. Приехала.
Алиса остановилась на мгновение, чувствуя, как внутри разливается уже знакомая, липкая смесь из тоски и раздражения. Сердце бухнуло где-то в горле и снова упало вниз. Она тяжело вздохнула, поправила сумку на плече и толкнула калитку, входя во двор, где её уже ждали…
Алиса вошла в дом и сразу почувствовала этот знакомый, давящий воздух, который всегда появлялся вместе с матерью. В маленькой времянке уже сидела Инна Станиславовна – прямая, как натянутая струна, в дорогом светлом костюме, который резко контрастировал с вытертым диваном и старыми обоями. Рядом с ней, сжавшись в комочек, сидела Катя. Младшая сестра выглядела взволнованной и немного испуганной, она теребила в руках тонкий ремешок сумочки и старалась не смотреть Алисе в глаза.
– Ну наконец-то, – резко произнесла Инна Станиславовна, окидывая старшую дочь цепким, оценивающим взглядом. – Мы тебя уже битый час ждём. Нельзя было побыстрее? Вечно ты где-то копаешься.
– Я с работы, мам. Маршрутка долго шла, пробки, – устало ответила Алиса, опускаясь на старый скрипучий стул напротив матери. – Что за срочный разговор? Что случилось?
Инна Станиславовна выдержала театральную паузу, поправила идеально уложенные волосы и посмотрела на дочь с тем самым выражением лица, которое не предвещало ничего хорошего. Так смотрят на должника, когда приходят требовать долг с процентами.
– У Кати появился жених, – торжественно объявила она. – Хороший парень, серьёзный. Михаил зовут. Он уже сделал предложение, и мы дали согласие. Свадьба через месяц.
Алиса перевела взгляд на сестру. Катя вспыхнула румянцем, опустила голову ещё ниже и нервно улыбнулась. Она явно гордилась тем, что на неё наконец обратил внимание мужчина, но в глубине её здорового глаза плескалась какая-то неуверенность.
– Это хорошая новость, – осторожно произнесла Алиса. – Я рада за Катю. Но зачем нужно было срочно приезжать? Можно было и по телефону сказать.
– По телефону такие вопросы не решаются, – отрезала мать и подалась вперёд, сверля дочь взглядом. – Тут дело серьёзное. Понимаешь, Алиса, мы уже сказали родне жениха, что у Кати есть хорошее приданое. Трёхкомнатная квартира в центре, счёт в банке, достойная сумма. Люди они солидные, не какие-нибудь голодранцы. Михаил перспективный парень, у него свой бизнес, но ему нужны партнёры и хороший стартовый капитал. Они должны знать, что невеста не с пустыми руками в дом входит.
Алиса нахмурилась. Она уже чувствовала, к чему клонит мать, и внутри поднималась глухая волна протеста.
– Квартира? – переспросила она. – Та самая трешка, где мы жили раньше?
– Именно, – кивнула Инна Станиславовна. – Я своё слово держу. Квартира отойдёт Кате как приданое. Но есть одна маленькая загвоздка. Ты же помнишь, я всегда говорила, что квартира вам пополам? Так вот, чтобы всё было честно и красиво, тебе нужно написать отказ от своей доли в пользу сестры. Мы уже и юристу позвонили, он подготовил бумаги. Завтра поедем, всё оформим.
В комнате повисла тишина. Алиса смотрела на мать и не могла понять, шутит та или говорит серьёзно. Отказаться от единственного наследства, которое ей причиталось? От квартиры, которую мать обещала им обеим с самого детства? Это было настолько нагло и откровенно, что у неё даже перехватило дыхание.
– Мам, подожди, – Алиса попыталась говорить спокойно, хотя голос уже предательски дрожал. – Ты серьёзно? Ты хочешь, чтобы я просто так отказалась от квартиры? А как же я? Мне что, ничего не останется?
– А что тебе оставаться? – Инна Станиславовна поджала губы и посмотрела на дочь с плохо скрываемым раздражением. – Ты у нас девица самостоятельная. Работаешь, живёшь отдельно. Тебе и одной неплохо. А Кате надо замуж выходить, ей такая возможность раз в жизни выпадает. Ты хочешь сестре счастье сломать?
– Я не хочу ничего ломать, – возразила Алиса, чувствуя, как от несправедливости происходящего начинает звенеть в ушах. – Но это нечестно, мам. Это квартира нашего отца. Мы с Катей имеем на неё одинаковые права. Почему я должна отдавать свою долю?
– Потому что ты виновата! – голос Инны Станиславовны резко взвился вверх, становясь визгливым и неприятным. – Ты! Ты во всём виновата! Если бы не ты, у Кати была бы нормальная жизнь! Здоровая жизнь! А так – посмотри на неё, полюбуйся! Хромоножка, одноглазая! Кто её замуж возьмёт без приданого? Кому она нужна такая?
Катя вздрогнула от этих жестоких слов и ещё сильнее сжалась на диване, словно пытаясь исчезнуть, раствориться в старой обивке. Из её здорового глаза покатилась крупная слеза, но мать даже не посмотрела в её сторону…