Итак, начало X века. Молодое государство на восточных окраинах Европы, которое и государством-то называть пока неловко…
Ни столиц с мраморными дворцами, ни писаных законов, ни чеканной монеты — ничего этого ещё нет. Дружина, ладьи, торг да полюдье — вот и всё хозяйство. А на юге, за тёплым морем, лежит Византия: наследница Рима, сверхдержава, тысячу лет учившая весь свет, как жить, молиться и торговать. И вот эти двое садятся за один стол… Согласитесь, расклад тут заранее ясен.
А вот и не ясен!
Потому что договор, который выйдет из этих переговоров, окажется равноправным — статья за статьёй. И подпишет его не пророк с посохом, не кудесник, а трезвый, прямо-таки купеческого склада князь, которого потомки по недоразумению записали в колдуны.
Зовут князя Олег.
Принято считать, что прозвище «Вещий» он получил за дар предвидения — мол, ведал грядущее, читал судьбу, чуть ли не ворожил. Так велит понимать дело «Повесть временных лет», и многие поколения школьников послушно понимали. На самом деле всё куда прозаичнее. «Олег» — это скандинавское Helgi, «священный». А «Вещий» — славянская калька того же корня. Прозвище выросло не из ведовства, а из филологии, мягко говоря.
Сдаётся мне, это и есть первая подмена, на которую попадается каждый…
Как варяг стал хозяином Днепра
Начинал Олег скромно — опекуном. Умер Рюрик, оставил малолетнего сына Игоря, и власть на севере прибрал к рукам сей расторопный родич. С 879 года он сидит в Новгороде. А дальше — то, что в учебниках стыдливо зовётся «объединением земель», а на деле было хваткой матёрого захватчика.
В 882 году Олег собрал дружину — варягов, чудь, словен, кривичей — и двинулся вниз по Днепру. Взял Любеч. Подошёл к Киеву, где сидели Аскольд и Дир. Выманил их хитростью и загубил. Город забрал себе…
И сказал, по свидетельству «Повести временных лет», слова, которые потом будут учить наизусть: «Да будет это мать городам русским».
Заметьте — не «помолюсь», не «вопрошу богов». Сразу к делу! Купеческим, хозяйским взглядом оценил оный князь главное: через Киев идёт путь «из варяг в греки», золотая жила тогдашней Европы. Кто сидит на пути — тот и снимает сливки. И уселся Олег крепко, надолго, по-хозяйски.
Говоря современным языком, он взял под контроль главную торговую магистраль континента. И четверть века её обустраивал — дабы потом предъявить счёт хозяевам южного конца дороги.
Щит на вратах — красивая картинка
907 год. Олег идёт на Царьград.
Летопись рисует размах баснословный: две тысячи ладей, конница, осада, перепуганные греки, богатый откуп. А в финале тот щит, прибитый к вратам Константинополя в знак победы. Картина яркая, хоть на холст переноси. Художники, к слову, и переносили не раз и не два.
Только вот незадача…
Византийцы об этом походе не обмолвились ни словом! Ни один греческий хронист, обычно дотошный до зевоты, не помянул ни осады, ни щита, ни двух тысяч кораблей. Странное беспамятство для столицы, которую якобы взяли за горло. И сам договор 907 года многие историки прямо скажем числят сомнительным — то ли он был, то ли летописец задним числом приукрасил.
Здесь, разумеется, самое время вступить хору патриотов: как же так, неужто и щита не было, неужто всё побасенки?
Прошу не горячиться. Щит — деталь, может, и красивая, может, и правдивая. Но не в нём суть. Суть в том, что случилось четыре года спустя. А вот это уже не легенда. Это пергамент…
Договор 911 года — вот где настоящая победа
2 сентября 911 года в Константинополе подписали документ, ради которого, по моему глубокому убеждению, и стоит вспоминать Олега.
Открывается он так:
«Мы от рода русского — Карлы, Инегелд, Фарлаф, Веремуд, Рулав, Гуды, Руалд, Карн, Фрелав, Руар, Актеву, Труан, Лидул, Фост, Стемид — посланные от Олега, великого князя русского… к вам, Льву, Александру и Константину, великим в Боге самодержцам, царям греческим».
Вчитайтесь. Пятнадцать послов — имена, по заключению лингвиста Елены Мельниковой, почти сплошь скандинавские. И они говорят с тремя императорами как сторона со стороной. Не как просители у трона, не как голодранцы, которым швырнули подачку.
А теперь о чём же сговорились.
Выкуп пленных по твёрдой цене. Ответственность за убийство и кражу для греков и руси одинаковая. Помощь купцам в плавании. Береговое право — то варварское обыкновение, по которому всякий выброшенный на берег корабль считался законной добычей, отменялось. А русским купцам дозволялось жить в Константинополе по полгода, на казённый счёт империи, да ещё и торговать беспошлинно (эти торговые льготы были выговорены ещё раньше — уговором 907 года, — и в 911-м Олег лишь закрепил достигнутое).
Подумайте сами, что сие значит.
Сверхдержава кормит за свой счёт торговцев вчерашних язычников. И сама же, в собственной столице, признаёт за ними право судиться по закону. Историк Сергей Юшков назвал этот договор памятником прочных связей Руси с Византией — формулировка академическая, суховатая. Я бы сказал резче: это была капитуляция гордыни перед расчётом.
И обратите внимание: в действительности равноправие тут не фигура речи. Прежде надменная контора византийской канцелярии оформляла такие соглашения как «императорское пожалование» — сверху вниз, по-барски. А этот договор — как уговор двух равных. Юридически равных!
Для державы, две тысячи лет звавшей всех вокруг варварами, — пощёчина звонкая…
Так пророк или политик?
Теперь о коне.
Каждый помнит сказку: волхвы предрекли Олегу смерть от любимого коня, князь посмеялся, наступил на череп — а оттуда змея. И всё. Красиво, жутко, поучительно…
Вот только историк Владимир Петрухин давно приметил простую вещь: и прозвище «Вещий», и эта легенда вписаны в летопись монахами. Задним числом. С умыслом — дабы показать, что языческое «предвидение» гроша ломаного не стоит, а от судьбы не уйдёшь. Мотив со змеёй в черепе — бродячий, он гуляет по сказаниям половины Европы. К биографии настоящего Олега он, скорее всего, отношения не имеет никакого.
Так что же остаётся, коль скоро убрать поповские украшения и художественный щит?
Остаётся проныра и хозяин. Субъект, который взял два города и сшил из них одну страну. Сел на главную торговую дорогу континента. И выбил из величайшей империи мира договор, какого та не давала почти никому.
Никаких пророчеств. Холодная голова, твёрдая рука да купеческий нюх на выгоду…
Вещим его, выходит, прозвали не за то, что он видел будущее. А за то, что он его попросту сделал — на пергаменте, с печатями, на равных с теми, кто привык глядеть сверху вниз. И этого, согласитесь, для одной жизни более чем довольно…