В тот год апрель стоял промозглый, ветреный. В горах за городом снег еще лежал плотным настом, хотя внизу уже вовсю текли ручьи.
Мама с отцом уехали в пятницу вечером. Хотели в последний раз в сезоне пройти старый маршрут до перевала, там, где когда-то познакомились еще студентами. Отец обожал эти вылазки, мама ворчала, но ехала, потому что друг без друга они вообще никуда.
Ярославе тогда было девятнадцать, она только закончила второй курс архитектурного и на выходные приехала домой, чтобы побыть с младшими — Агатой и Мирославой. Агате было четыре, она уже вовсю болтала и строила из кубиков замки, Мире два, она больше молчала и таскала за собой плюшевого мишку по кличке Ухо.
В субботу утром папа прислал фотографию: они с мамой стоят на фоне скал, оба красные от ветра, мама смеется, в руках термос. А через четыре часа позвонили из спасательной службы.
Ярослава мыла посуду, когда телефон завибрировал на подоконнике. Она машинально глянула на экран, увидела незнакомый номер, хотела сбросить, но палец почему-то дернулся вправо.
— Слушаю.
— Девушка, вы дочь Корнеевых?
— Да, а что?..
Дальше она помнила обрывками. Как схватила Миру на руки, не выключив воду, как Агата бежала следом и дергала за штанину, как в такси она орала в трубку на кого-то: «Вы перепутали! Перепутали, слышите, этого не может быть, они опытные, они сто раз туда ходили!» Агата заплакала, не понимая, Мирослава прижалась к ней и молча смотрела огромными серыми глазами, а Ярослава сквозь собственный ор слышала только чей-то невозмутимый голос, объяснявший про камнепад.
В морге она не плакала. Просто стояла и смотрела то на папу, то на маму, а в голове билось одно: как теперь сказать девчонкам? Они же спрашивают, когда мама с папой приедут.
Похороны организовал дядя Тарас, папин двоюродный брат. Сухой, деловой мужик пятидесяти лет, который держал автосервис на выезде из города и привык решать вопросы быстро. Он же после поминок собрал в доме всю родню. Приехала тетя Римма с мужем, пришли какие-то троюродные сестры, о существовании которых Ярослава раньше не подозревала, и даже бабушка Зина, мамина тетка, которую она видела раза три за жизнь. Все сидели в гостиной, говорили вполголоса, а Ярослава ходила из комнаты в комнату и мечтала, чтобы все ушли.
Когда Агата с Мирой уснули, дядя Тарас позвал ее вниз. Она вошла в гостиную, и по лицам сразу поняла — сейчас начнется то, от чего она отмахивалась все эти дни.
— Садись, Яра, — Тарас кивнул на стул. — Разговор есть, серьезный.
Она села. Тетя Римма тут же поджала губы, сложила руки на коленях и уставилась на нее с таким сочувствием, что Ярославе захотелось выйти и больше не возвращаться.
— Ты пойми, мы не давим, — начал Тарас. — Но тебе девятнадцать лет, ты еще девчонка сама. У тебя институт, у тебя жизни своей еще не было. Кто будет сидеть с девчонками? На кого ты их оставишь?
— Я переведусь на заочный, — ответила Ярослава. — И работу найду удаленную. Я всё уже продумала.
Тетя Римма всплеснула руками.
— Господи, да что ты продумала?! Ты себя вообще слышишь? Ты их не прокормишь! Пособие копеечное, а квартплата, еда, одежда... Ты хоть представляешь, сколько на двоих детей уходит в месяц? А если заболеют? А если ты сама свалишься?
— Устроюсь. Справлюсь.
— Кем ты устроишься? — вклинился муж Риммы, дядя Жора, мужик с красным лицом и одышкой. — Ни специальности, ни стажа. Курьером пойдешь? Так с детьми не побегаешь.Ты думаешь, сказка какая-то? Это быт, это каждый день в шесть утра вставать, это стирка, готовка, больницы, садики, рев, крики, недосып.
— Я справлюсь, — повторила Ярослава, и голос у нее сорвался. — Это мои сестры.
Бабка Зина, молчавшая до этого, вдруг вклинилась.
— Ты себя угробишь и детей угробишь! Ты думаешь, матери вашей понравилось бы, что вы в нищете втроем, что старшая пашет как проклятая, а младшие в обносках ходят? Сдай их, слышишь? Сдай в хороший детдом, пока маленькие. Они там под присмотром будут, накормлены, одеты. А как на ноги встанешь, вернешь. Им только хуже, если ты их сейчас из гордости оставишь и не вытянешь.
Ярослава вцепилась пальцами в край стула и посмотрела на дядю Тараса, единственного, кто пока молчал.
— Дядь Тарас, ты тоже так думаешь?
Тот тяжело вздохнул, потер лицо ладонями.
— Яра, я не говорю, что ты не справишься. Но я тебе реально предлагаю подумать. Я готов помочь, деньгами там, ремонт если надо... Но ты одна. У тебя ни парня, ни бабки, которая бы сидела с ними. А если ты заболеешь? Кто их заберет из сада? Соседка? А если денег не будет на садик? Я просто хочу, чтобы ты поняла: это не год, это пятнадцать лет минимум. Ты готова выживать пятнадцать лет? В двадцать лет?
Ярослава посмотрела ему прямо в глаза и выговорила раздельно, почти по слогам:
— Я их не отдам. Никогда.
Тетя Римма дернулась, хотела что-то сказать, но Тарас махнул на нее рукой.
— Всё, Римм, закрой рот. Она решила. Значит, так и будет.
Разъезжались они в тишине. Римма в коридоре процедила Ярославе, что она «еще пожалеет, но поздно будет», а бабушка Зина на прощание буркнула: «Глупая ты и сестер своих погубишь».
Ярослава закрыла за ними дверь. Потом на цыпочках поднялась наверх, приоткрыла дверь в детскую и долго смотрела, как спят Агата с Мирославой — раскинув руки, смешно сопя, в обнимку с мишкой Ухом. И сказала шепотом:
— Не погублю.
Первые месяцы были похожи на бесконечный бег с мешком камней за плечами. Она подала документы на заочный, нашла работу в интернете — расшифровку аудиозаписей для какой-то конторы, платили копейки, но можно было сидеть дома. Вставала в пять утра, пока девчонки спали, врубала наушники, печатала до семи, потом готовила кашу, будила, одевала, вела Агату в сад. Мирослава пока сидела дома, в ясли не взяли, мест не было. Весь день она крутилась рядом: пока Ярослава работала, играла на ковре с кубиками, смотрела мультики, дергала за штанину, просилась на ручки, и Ярослава печатала одной рукой, второй придерживая ее на коленях.
К вечеру она падала с ног. Иногда, уложив девчонок спать, она ложилась прямо на пол и лежала минут десять, тупо глядя в потолок, потому что сил доползти до кровати не было. Деньги таяли быстрее, чем она зарабатывала. Сбережения родителей ушли на погашение кредита за машину и на похороны. Пособия хватало на оплату садика и коммуналку. Оставалась расшифровка и редкие заказы на перепечатку текстов. И этих денег катастрофически не хватало.
Через полгода пришлось продать мамины серьги, доставшиеся по наследству еще от прабабки. Ярослава несла их в ломбард и ревела прямо на улице, но выбора не было, Агате нужны были ортопедические ботинки, а у Миры поднялась температура, пришлось вызывать врача и покупать лекарства. Потом ушли отцовские часы, потом кольцо.
Дядя Тарас помогал сколько мог, но у него свой бизнес трещал по швам, жена болела, и он предупредил честно: «Яра, я на мели. Могу продуктами, могу тачку твою чинить, если что, но деньгами увы». Она понимала, и не обижалась.
Через год она поняла, что не вывозит. Не физически даже, а финансово. Садик подорожал, Миру наконец взяли в ясли, но теперь обеим нужна была одежда, обувь, игрушки, канцелярия. Расшифровка приносила гроши. Ярослава попыталась найти другую работу. Взяли в колл-центр на удаленке, но после первой же смены она поняла, что с двумя детьми на заднем плане это невозможно: Агата орала, Мира лезла к розеткам, и менеджер сказал, что при таком фоне сотрудничать не будет.
К концу второго года она сдалась. Позвонила дяде Тарасу в три часа ночи, рыдая в трубку, и сказала то, чего от себя не ожидала никогда:
— Я больше не могу. Я их угроблю. Мы коммуналку не платили четыре месяца, нам газ отрубят. У меня в холодильнике кефир и макароны. Девчонки бледные, худые, я их не вытягиваю, дядь Тарас. Приезжай завтра, пожалуйста. Я подпишу документы.
На следующий день приехали из опеки. Ярослава посадила девчонок на диван, присела перед ними на корточки и взяла их руки в свои.
— Слушайте меня, мои хорошие. Сейчас вы поедете в одно место. Там будет много деток, там вас будут кормить, одевать. Это временно, поняли? Я найду нормальную работу, заработаю денег и заберу вас обратно. Обещаю. Я к вам буду приезжать каждую неделю. Вы только не думайте, что я вас бросила.
Агата, которой было уже пять, смотрела исподлобья, и губы у нее дрожали.
— Ты врешь. Ты как мама с папой. Уедешь и не вернешься.
У Ярославы перехватило горло. Она сжала ее руки сильнее.
— Я не вру. Слышишь? Я тебе клянусь. Я буду приезжать и я вас верну. Дайте мне только время.
Мирослава молча смотрела на нее своими огромными глазищами, а потом вдруг прижалась к ней и уткнулась лицом в плечо.
— Я не хочу туда. Я с тобой хочу.
— Я знаю, зайка. Я тоже хочу с тобой. Но пока нельзя.
Когда их забирали, Агата вцепилась в косяк двери и орала. Мира плакала тихо, беззвучно.
Ярослава сама выла, не стесняясь, и инспекторша, тетка в сером пальто, говорила ей печально: «Девушка, вы делаете им хуже. Отпустите, так всем легче будет».
Но легче не стало никому.
Она осталась в пустом доме, где еще недавно пахло мамиными духами, где на стенах висели их фотографии, где в углу детской валялся забытый Ухо. Села на пол посреди гостиной и закричала в пустоту, а потом легла прямо там и уснула.
Проснулась через пять часов, умылась ледяной водой и сказала своему отражению в зеркале:
— Хватит выть. Работай.
Через неделю она устроилась в круглосуточный цветочный магазин продавцом. График был зверский, но платили чуть больше, и можно было брать ночные смены за надбавку. Она ночью стояла за прилавком, вертела букеты, грубила пьяным покупателям и копила. Каждую копейку. Откладывала в конверт, который подписала одним словом: «ДЕВОЧКИ».
К девчонкам она приезжала каждую субботу. На двух автобусах с пересадкой, потому что детдом находился за городом. Привозила фрукты, сладости, книжки-раскраски. Агата поначалу дулась, отворачивалась, говорила колкости: «Чего приехала, ты же нас бросила?» Ярослава молча садилась рядом и ждала. Через месяц Агата перестала обижаться, через два начала встречать у дверей с криком «Яра приехала!».
Ярослава жила от субботы до субботы. И копила. Конверт толстел медленно, мучительно медленно, но толстел. А потом случилось то, чего она не планировала.
В цветочный зашел мужчина. Высокий, дорого одетый, с сединой на висках. Заказал букет из ста пятидесяти белых роз, для жены, на годовщину свадьбы. Пока Ярослава собирала заказ, он стоял у прилавка, смотрел на ее руки и вдруг спросил:
— Как тебя зовут?
— Ярослава.
— Красивое имя. Редкое.
Она подняла на него глаза и усмехнулась криво.
— Имя красивое, а жизнь не очень.
Он удивленно вскинул брови, а потом вдруг громко расхохотался.
— А ты честная. Это я ценю. Меня Кирилл зовут.
Ей тогда было почти двадцать два, ему сорок пять. Он был женат, имел двоих сыновей-студентов, строительную фирму и загородный дом. Все это она узнала позже, а в тот вечер он просто оставил визитку и сказал:
— Если захочешь заработать больше, чем здесь, позвони.
Она позвонила через месяц, когда конверт «ДЕВОЧКИ» перестал пополняться, потому что сломалась стиральная машина и пришлось покупать новую. Он пригласил ее в кафе и честно, без экивоков объяснил, чего хочет, и предложил сумму, от которой у нее перехватило дыхание.
— Я тебя не покупаю, — добавил Кирилл. — Это договор. Ты делаешь то, что мне нужно, я плачу. Никаких обязательств, никаких иллюзий. У меня семья, и это не обсуждается. Если кто-то узнает, то расходимся сразу. Устраивает?
Ярослава молчала минуту, а потом кивнула.
— Да. Только у меня условие: я не хочу знать про твою жену, твоих детей, твои проблемы. Ты приезжаешь, мы делаем что нужно, ты платишь и уезжаешь.
— Идеально.
Так начался этот странный, ни на что не похожий роман без романтики. Кирилл приезжал два-три раза в месяц, всегда в разное время, всегда предупреждая за час. Ярослава на это время выключала телефон, запирала дверь и делала все, что он хотел. Без стеснения, с полной отдачей, потому что он за это платил, и платил хорошо. Она не испытывала к нему нежности или любви, только странную благодарность. За то, что не лезет в душу, не обещает золотых гор и пунктуален как швейцарские часы.
Деньги она по-прежнему складывала в конверт.
Вскоре Ярослава полностью закрыла долги. Пришла в опеку с документами: справка о доходах, справка об отсутствии судимостей, характеристика с работы. Она к тому времени ушла из цветочного и устроилась в мебельный салон дизайнером-консультантом.
Ей было двадцать три. Агате восемь, и она заканчивала первый класс. Мирославе шесть.
Документы оформили не сразу, опека проверяла ее три месяца. Ходили с инспекцией в дом, опрашивали соседей, запрашивали справки. Ярослава терпеливо ждала. Кирилл, узнав, что она возвращает сестер, только хмыкнул и сказал:
— Ну, ты сумасшедшая, но я тебя уважаю. Если что надо, скажи.
— Спасибо. Я сама.
— Гордая?
— Возможно. Но это мои сестры, и я сама их вытащу.
За два дня до того, как ехать за девчонками, она позвонила дяде Тарасу. Тот сказал:
— Прости меня, Ярка. Ты... Я не верил, если честно. А ты смогла.
— Я не смогла, — ответила она спокойно. — Я их бросила, но я верну. И теперь уже не отдам.
Он приехал помочь в доме.Постаревший еще сильнее, но с тем же деловым прищуром.
— Римма спрашивала про тебя. Я ей не сказал ничего.
— И не надо. Она тогда была права: я пожалела. Только выводы мы с ней разные сделали.
В день, когда они с Тарасом приехали в детдом, Ярославу трясло. Она не спала двое суток, все прокручивала в голове, как зайдет, что скажет, как девчонки отреагируют. Агата была уже высокая, угловатая, с острыми плечами и недовольным лицом. Подросток в миниатюре. Мирослава все такая же тихая, настороженная.
Агата, услышав, замерла. Просто замерла и уставилась с недоверчивым выражением, будто ей показали фокус и она ждала подвоха.
— Ну что, пигалицы, — хрипло сказала Ярослава, потому что горло перехватило, — собирайте вещи.
Мирослава всхлипнула и кинулась к ней, чуть не сбив с ног. Агата еще секунду стояла, как вкопанная, а потом медленно подошла, посмотрела Ярославе в глаза и тихо спросила:
— Ты больше нас не бросишь?
— Никогда.
— Врешь ведь.
— Агата, я долго копила, чтобы вас забрать. Я работала ночами. Если бы я хотела вас бросить, я бы не возвращалась.
Агата опустила глаза, помолчала, а потом вдруг обняла сестру. Ярослава гладила ее по голове, а сама смотрела на радостную Мирославу и на дядю Тараса, который стоял у дверей и моргал часто-часто, делая вид, что в глаза попала пыль.
Домой ехали в машине дядьки. Девчонки сидели на заднем сиденье, притихшие, держались за руки и смотрели в окна. Ярослава повернулась к ним с переднего сиденья:
— Я сделала в вашей комнате ремонт. Там теперь все по другому.
Когда зашли в дом, девчонки робко осматривались, словно отвыкли. А когда Ярослава распахнула дверь в их комнату, с двумя кроватями, новым письменным столом, розовыми шторами и полкой с книжками, — Агата выдохнула: «Ни фига себе», а Мирослава тихо ахнула и прижала ладошки к лицу.
— Это всё наше? — спросила Агата.
— Всё ваше.
Вечером Ярослава готовила ужин, и вдруг на кухню зашла Агата, одна, без Миры.
— Яр, можно спросить?
— Спрашивай.
— А ты замуж не выйдешь?
Ярослава обернулась от плиты и уставилась на нее.
— С чего ты взяла вообще?
— Я просто... Если ты выйдешь замуж, мы тебе не нужны будем. И ты нас опять...
— Стоп. — Ярослава выключила плиту и повернулась к ней полностью. — Послушай меня внимательно. Я не выйду замуж. Вообще не планирую. У меня на первом месте вы и всегда будете вы. Если когда-нибудь появится парень, который захочет со мной жить, ему придется смириться с вами. Не захочет — до свидания. Вас я больше не брошу ни ради кого. Это понятно?
— Понятно.
— Тогда мой руки и зови Миру. Ужин готов.
Агата кивнула и вышла, но в дверях задержалась и тихо добавила:
— Я тебе верю.
Шли годы.
Девчонки учились. Ярослава пахала, Кирилл приезжал по расписанию, и жизнь катилась по отлаженным рельсам. Но девочки росли, у них появлялись подруги, они взрослели, и рано или поздно это должно было случиться.
Агате тогда было пятнадцать, Мирославе тринадцать и они давно уже перестали быть теми маленькими перепуганными детьми, которых Ярослава привезла из детдома. Агата вытянулась, стала резкой, острой на язык, крашенной в иссиня-черный, вечно в широких штанах и с наушниками на шее. Мирослава, наоборот, была спокойной, плавной, носила длинные светлые волосы и обожала читать, запираясь в комнате на четыре часа и выходя только на чай.
В тот вечер Ярослава вернулась с работы пораньше. Кирилла не ждала. Он должен был приехать в пятницу, а была среда. Она разулась, бросила ключи на тумбу и, не включая свет в коридоре, прошла в гостиную, чтобы рухнуть на диван после тяжелого дня. В гостиной горел торшер, и за столом сидела Агата. Не просто сидела, она явно ждала.
— Привет, — сказала Агата.
— Привет. Чего не спишь?
— Ждала тебя. Спросить хочу.
Ярослава почувствовала холодок в животе. Она слишком хорошо знала этот тон, за которым прячется что-то очень серьезное.
— Кто такой Кирилл?
Ярослава замерла на полпути к дивану. Потом все-таки села, медленно, и посмотрела на сестру в упор.
— А где ты это имя слышала?
— Я не слышала. Я прочитала. Ты утром уехала на работу, а телефон оставила дома. Тебе пришло сообщение. Я не специально, честно, просто экран загорелся, и я глянула, думала, может, с работы что срочное. А там... — она запнулась. — Там такое.
Ярослава взяла телефон. Сообщение от Кира: «Спасибо за ночь. Ты как всегда была великолепна. Сумму перевел на карту, проверь. Буду в пятницу вечером, приготовь то самое белье».
Она положила телефон на стол и выдохнула.
— Понятно.
— Понятно?! — Агата вскочила со стула, и в голосе ее зазвенело. — Яра, что это такое вообще?! Ты с ним спишь за деньги? Это твой хахаль? Он тебе платит за это?
— Тише. Мира услышит.
— Плевать! Ты объясни мне, что происходит! Ты работаешь в мебельном салоне, говорила, что получаешь процент с продаж, что премии, что копишь нам на учебу, а на самом деле... Ты с каким-то мужиком спишь за бабки?!
Ярослава смотрела на нее и видела не пятнадцатилетнюю девчонку, а себя в девятнадцать. Когда она так же стояла перед дядей Тарасом и говорила «я справлюсь». Только сейчас она была по другую сторону.
— Сядь, — сказала она, и это прозвучало так резко, что Агата села автоматически, даже рот приоткрыв от неожиданности. — А теперь слушай меня. Да, я сплю с мужчиной. Да, он платит мне деньги. И да, я ему не жена и никогда ей не буду, у него своя семья. Это длится много лет, и это не ваше дело.
— Не наше дело?! — Агата снова вскинулась. — Ты на эти деньги нас содержишь, кормишь, одеваешь. На эти деньги мы за репетиторов платим и за школу! Ты себя продаешь, чтобы мы жили нормально, и говоришь, что это не наше дело?!
— Я себя не продаю, — отрезала Ярослава. — Продают на панели, за копейки, с алкашами и уродами. А у меня договор с одним человеком, который ко мне относится нормально, не обижает и платит столько, сколько я сама назвала. Разница есть?
— Это всё равно прост.итуция!
— Это твое образование, твои курсы по английскому, наша коммуналка и еда в холодильнике. — Ярослава говорила ровно, и от этого ее спокойствия Агата как будто еще больше злилась. — Ты думаешь, я в девятнадцать лет, когда родителей не стало, могла заработать на вас по-другому? С заочным архитектурным, без стажа, без помощи? Ты хоть понимаешь, что я вам на еду занимала у соседей? Что у меня не было денег купить тебе ботинки на зиму и ты ходила в дырявых, пока дядя Тарас не привез старые от своих детей?
Агата молчала, сжав кулаки.
— Я вас в детдом сдала, потому что не справилась, — продолжила Ярослава. — Думаешь, мне легко это вспоминать? Я жила с мыслью, что я вас предала. А потом работала, чтобы вернуть. И в цветочном ночами, и мебель таскала в салоне, и да, с Кириллом легла, потому что один его перевод закрывал дыру в бюджете на два месяца вперед. Я не горжусь этим, Агата. Но я не стыжусь. И ты не имеешь права меня стыдить.
Агата всхлипнула. Слезы текли по лицу, но глаза оставались злыми, колючими.
— Почему ты мне не сказала? Я же спрашивала про работу, про деньги...
— А что я должна была тебе сказать? «Агата, когда вы в школе, к нам приезжает дядя Кирилл, платит мне за се.кс, поэтому у тебя есть новый телефон, радуйся»?
— Не смей так говорить!
— А как мне говорить? Ты была ребенком. Я вас берегла от этого. От взрослых проблем, от взрослых решений. Ты сейчас мне предъявляешь, а ты хоть секунду думала, каково мне в двадцать с небольшим лет выбирать между вами и постелью? Думала?
Агата помолчала.
— Я не хочу, чтобы ты так жила, — сказала она уже тише. — Ты из-за нас на себя крест поставила. На личной жизни, на всём.
— Я поставила крест на личной жизни не из-за вас, — Ярослава устало потерла глаза. — Я поставила крест на личной жизни в тот день, когда родители погибли и мне сказали сдать вас в детдом. С тех пор я не себе принадлежу. И это мой выбор, не твой. Ты за него не отвечаешь.
В коридоре скрипнула дверь, и на пороге гостиной показалась Мирослава.
— Чего вы орете? Позно уже.
— Ничего, иди спать, — быстро сказала Ярослава.
— Нет, стой. — Агата обернулась к сестре. — Мира, иди сюда. Это касается всех.
Мирослава зашла, села на подлокотник дивана и переводила взгляд с одной на другую.
— Что случилось?
Агата схватила телефон сестры и показала сообщение. Мира прочла, нахмурилась, перечитала еще раз и тихо спросила:
— Яра, это правда?
— Правда.
Мирослава помолчала, потом пожала плечами и отложила телефон.
— И что? Ты из-за этого орала? — повернулась она к Агате.
Та остолбенела.
— Ты что, не поняла? Она с мужиком за деньги спит!
— Я поняла. Я не глупая.
— И тебе всё равно?!
— Не всё равно, — Мирослава говорила все так же тихо, но с неожиданной для ее возраста твердостью. — Я просто не понимаю, что ты сейчас хочешь от Яры. Чтобы она перед нами оправдалась? Ты сама подумай: она нас вырастила, вернула из детдома, кормит, одевает, оплачивает учебу. И после этого ты будешь ей говорить, как правильно зарабатывать?
— Я не говорю, как правильно! Я просто не хочу, чтобы она... — Агата запнулась.
— Чтобы она что? Жила своей жизнью? — Мирослава встала. — Я помню детдом, Агата. Я помню, как мы там жили. И я помню, как каждую субботу Яра приезжала, и мы плакали, когда она уходила. Она нас вытащила, а ты ей сейчас предъявляешь.
Агата открыла рот, но ничего не сказала. Мирослава подошла к Ярославе и села рядом с ней на диван.
— Яра, ты только не думай, что мы тебя осуждаем. Я не осуждаю. Ты делаешь что можешь. Я тебя люблю.
Ярослава закрыла лицо руками и заплакала. Мирослава обняла ее за плечи. Агата стояла еще пару секунд, потом подошла и села с другой стороны.
— Прости, — буркнула она. — Я не осуждаю. Просто мне страшно. Я не хочу тебя снова потерять.
— Не потеряешь, — глухо ответила Ярослава. — Я никуда не денусь. Но и твоих истерик я больше не потерплю. Если тебя что-то не устраивает, говори нормально, без крика. Ты уже взрослая, Агата.
— Я поняла. Я попробую.
Они просидели на диване еще с полчаса, почти не разговаривая, просто рядом.
Через два дня, когда приехал Кирилл, она встретила его в коридоре, взяла за рукав и отвела в гостиную.
— Кирилл, у нас меняются правила.
— Вот как? Какие правила?
— Девчонки выросли. Они знают про нас.
Мужчина напрягся, но промолчал.
— Я им не говорила, они сами догадались. Теперь, если я говорю «сегодня нельзя» — значит, нельзя.
Он уехал через час, и больше они к этому не возвращались. А Ярослава впервые за много лет подумала, что у нее, кажется, получилось вырастить сестер с характером, с собственным мнением, но с пониманием того, что жизнь сложнее любых правил.
Прошло еще два года. Ярослава рассталась с Кириллом. Не потому что девчонки настояли, а потому что сама решила: хватит. Она больше не хочет жить чужой жизнью даже два дня в месяц. Она все так же работает в мебельном, теперь уже старшим менеджером, и зарабатывает достаточно, чтобы содержать семью без дополнительных «контрактов».
Однажды вечером они сидели втроем на кухне, пили чай и спорили о том, какой университет лучше, когда Ярослава вдруг сказала:
— Хочу завести кота. Или сходить на свидание, не думая о том, что вы сидите и ждете меня дома.
— У тебя кто-то есть? — Агата нахмурилась.
— Никого. И в том-то и дело. У меня за душой работа и две взрослые сестры. Я хочу еще что-то успеть. Хочу попробовать пожить так, как живут обычные люди.
Агата с Мирославой переглянулись. Потом Мирослава улыбнулась.
— Ты это заслужила, Яра. Если честно, мы с Агатой уже обсуждали, что тебе надо бы наладить свою жизнь.
— Обсуждали? — Ярослава удивилась.
— Ну да, — подтвердила Агата и ухмыльнулась. — Мы вообще-то давно не дети. И мы видим, что ты за эти годы сделала. Так что заводи кота, мужика, кого хочешь. Только если он тебя обидит, я ему ноги вырву.
— А если она его обидит? — хихикнула Мирослава.
— Тогда сам виноват.
Они расхохотались все втроем. Ярослава вдруг поймала себя на мысли, что вот сейчас, в этой кухне, она по-настоящему счастлива. Она сделала то, что когда-то пообещала себе в пустом доме: сберегла сестер. Они выросли честными, сильными, с острым языком и большим сердцем. И теперь, кажется, пришло ее время.
Когда девчонки ушли к себе, она набрала номер дяди Тараса. Тот ответил сразу, хоть и было поздно.
— Яра, случилось что?
— Нет, дядь Тарас, ничего не случилось. Просто позвонила сказать: я справилась.
Тарас помолчал, а потом сказал с теплотой, которую она не слышала у него никогда:
— Я знал. Ты сильная.