— Не наступай сюда, здесь уровень выведен, — сказал Максим, загораживая проход в коридор черенком от швабры.
Я остановилась, держа в руках тяжёлую кастрюлю с водой. Воду отключили ещё утром, и мне пришлось греть её на газовой плите, чтобы просто помыть голову. Капля горячей воды сорвалась с края кастрюли и упала мне на босую ногу. Я даже не дёрнулась. За три года жизни в состоянии вечного ремонта тело привыкло к мелкой боли, сквознякам и бетонной крошке, которая впивалась в пятки, стоило снять тапки.
Мы купили эту трёхкомнатную квартиру в старой хрущёвке, когда нашей дочери Полине исполнилось пятнадцать. Просторная, светлая, но убитая в хлам. Максим тогда сразу сказал: «Никаких бригад. Я мужик, руки из правильного места растут. Сделаю всё сам, медленно, зато на века и без обмана».
Я кивнула. Я верила ему.
Кастрюля обжигала пальцы через тонкое вафельное полотенце. Я сделала шаг назад, обходя «уровень» — натянутую у самого пола капроновую нить, которую Максим запрещал трогать с прошлого вторника. Чтобы попасть из кухни в ванную, теперь требовалось перешагнуть через два мешка с цементом, обогнуть стопку гипсокартона и протиснуться боком мимо старого шкафа, вынесенного в коридор.
— Давай я возьму, — Максим забрал у меня кастрюлю. Его руки были по локоть в серой шпаклёвке. Он аккуратно перенёс воду через свои строительные заграждения и поставил на край чугунной ванны, покрытой сеткой глубоких царапин от строительных инструментов.
Я смотрела на его спину в растянутой серой футболке. Он правда не понимал.
Он взял с края раковины свой жёлтый строительный нож, покрутил его в руках, счищая засохший гипс большим пальцем, и положил обратно. Лезвие тихо звякнуло о фаянс. Я запомнила этот звук. Тогда я просто вымыла голову, стараясь не смотреть в зеркало, покрытое густым слоем пыли. Я ещё не знала, что этот день станет последним.
Вечером мы возвращались из «Пятёрочки». Максим нёс две пятилитровые баклажки с питьевой водой — старые трубы на кухне он срезал, а новые так и не подключил, потому что «надо было продумать идеальную схему разводки». Я несла пакет с продуктами: картошка, фарш, молоко, хлеб.
Лифта в нашей пятиэтажке не было. На площадке между третьим и четвёртым этажами Максим остановился, тяжело дыша. Поставил бутылки на бетонный пол. Вытер пот со лба тыльной стороной ладони.
— Ань, ну ты чего надулась? — он посмотрел на меня снизу вверх, искренне, без капли злости. — Я же вижу, что ты устала. Потерпи немного. Зато всё сами, для себя делаем. Мы с тобой такую конфетку из этой квартиры слепим, люди завидовать будут.
Он говорил это так тепло, по-человечески, что у меня внутри привычно свернулось чувство вины. Действительно, он же не на диване с пивом лежит. Он работает. Каждые выходные.
Сто пятьдесят шесть выходных подряд.
Я посчитала их на прошлой неделе, когда листала календарь в телефоне. Сто пятьдесят шесть суббот и воскресений, в которые мы не ездили в парк, не ходили в кино, не звали гостей. В пятницу вечером Максим надевал свои рабочие штаны, и квартира наполнялась визгом перфоратора, запахом грунтовки и матом, когда очередной дюбель не входил в старую советскую стену.
Полина съехала к моей маме, Нине, полтора года назад. Просто собрала рюкзак и сказала: «Мам, я больше не могу спать в строительной пыли, у меня аллергия началась». Максим тогда обиделся, назвал её неблагодарной. А я… я промолчала. Я позволила дочери уйти из её же дома, потому что боялась обидеть мужа, который «старается для семьи».
Мы поднялись на пятый этаж. Я открыла дверь своим ключом. В нос сразу ударил запах сырой штукатурки. В коридоре стояла та же пирамида из мешков с сухой смесью. Я аккуратно поставила пакет с продуктами на единственный свободный клочок линолеума, достала телефон и открыла банковское приложение.
Шестьсот тысяч рублей. Именно столько было списано с моего счёта за эти три года на стройматериалы, которые Максим заказывал «с запасом». Половина из них отсырела на балконе, часть испортилась, потому что он нарушил технологию, а дорогие лазерные уровни и профессиональные плиткорезы просто пылились в углах. Шестьсот тысяч, на которые можно было нанять нормальную бригаду ещё в первый год.
Я жарила котлеты на плите, которую Максим отодвинул на середину кухни. Вытяжки не было — её сняли «до лучших времён». Сизый дым плыл под потолком, оседая на голых бетонных стенах.
Максим вошёл на кухню, держа в руках рулетку. Металлическая лента с треском втянулась в пластиковый корпус.
— Так, мне сегодня нужно отключить электричество в этой половине, — сказал он, деловито оглядывая провода, торчащие из распределительной коробки над холодильником. — Холодильник перекинем на удлинитель в спальню.
— Максим, мне нужно дожарить ужин, — я перевернула котлету лопаткой. Масло шкварчало. — Оставь свет хотя бы до вечера. Завтра воскресенье, сделаешь.
— Завтра я буду штробить, — отрезал он. — Ань, не мешай процессу. Ты думаешь, мне это нравится? Я вообще-то наши деньги экономлю! Бригада бы с нас триста тысяч содрала, а так я эти деньги в семью сохранил. Ты мне спасибо должна сказать, что я не безрукий.
Он потянулся к щитку.
Я стояла у плиты. Рука с лопаткой опустилась сама собой. Я смотрела на его уверенные движения и вдруг поняла то, в чём боялась признаться себе все эти годы. Ему не нужен был результат. Ему нужен был процесс. Пока шёл ремонт, он был главным. Он был Мужиком с большой буквы, героем, который тянет на себе тяжкий крест. Это давало ему железное алиби от любых других дел: от поездок к моим родственникам, от помощи Полине с поступлением, от обычных вечерних разговоров. «Я устал, я ремонт делаю».
Может, я придумываю? — мелькнула привычная, трусливая мысль. Он же правда не гуляет, не пьёт. Всё в дом тащит. Я просто неблагодарная жена, которая хочет всё и сразу.
На столе лежала горсть саморезов. Максим высыпал их туда утром. Я машинально начала сдвигать их пальцем, выстраивая в ровную линию. Чёрные, блестящие, одинаковые. Один к одному. Шляпка к шляпке. Мне нужно было чем-то занять руки, чтобы не закричать.
— Всё, вырубаю, — скомандовал Максим.
Свет на кухне погас. Плита, работавшая от электрического розжига, обиженно щёлкнула. Вытяжной вентилятор в ванной затих. Стало темно — за окном собирались майские сумерки.
— Максим, я не дожарила, — ровным голосом сказала я в темноту.
— Да ладно, дойдут на остаточном тепле, — отмахнулся он. — Зато я сейчас кабель прокину.
Он включил налобный фонарик. Яркий белый луч разрезал полумрак кухни, выхватив облако строительной пыли, висящее в воздухе. Максим полез на стремянку.
Я стояла в темноте у плиты.
Вдруг раздался громкий треск, потом глухой хлопок, и луч фонарика судорожно метнулся по потолку.
— Твою мать! — выругался Максим. Раздался звук падающих инструментов. Кусачки тяжело ударились о линолеум в миллиметре от моей ноги.
Из стены, прямо над обеденным столом, с шипением ударила тугая струя воды. Максим, перепутав в темноте кабели, случайно перебил скрытую пластиковую трубу, которую сам же провёл две недели назад.
Вода била мощно, заливая стол, разлетаясь брызгами по стенам, заливая мои недожаренные котлеты на плите.
Соседский телевизор за стеной продолжал глухо бубнить какую-то вечернюю передачу. У нас было только агрессивное шипение воды, вырывающейся под давлением.
В воздухе мгновенно запахло сыростью и старой ржавчиной — тот самый металлический запах труб, который ни с чем не спутаешь.
Я провела рукой по мокрой столешнице. Вода смешалась с вездесущей бетонной пылью, превратившись в скользкую, неприятную грязь. Пальцы мгновенно озябли от ледяной воды.
Сглотнула слюну — на зубах привычно скрипнула пыль. Я почувствовала этот вкус цемента, к которому привыкла за три года.
В луже на полу плавал смятый чек из строительного магазина. Вода размывала синие цифры. Я смотрела на штрихкод, пытаясь сосчитать полоски. Десять. Двенадцать. Зачем я их считаю?
Интересно, а Полина успела забрать свои тёплые вещи отсюда? — совершенно неуместно подумала я.
Максим спрыгнул со стремянки и бросился в коридор перекрывать общий стояк. Через минуту шипение прекратилось. Остался только звук капающей воды. Кап. Кап. Кап.
Он вернулся на кухню. Луч фонарика осветил его мокрое, злое лицо.
— Придётся до понедельника без воды посидеть, — тяжело дыша, сказал он. — Муфту порвало. Магазины уже закрыты. Ничего, у нас там в баклажках есть.
Он потянулся к столу за тряпкой, чтобы вытереть лужу.
— До понедельника? — тихо спросила я.
— Ну а что я сделаю? — огрызнулся он, не глядя на меня. Он устал. Ему было стыдно, но признать ошибку он не мог. — Я же не специально. Потерпишь. Не барыня.
— Я не буду терпеть.
Я положила лопатку на край сковородки. Развернулась и вышла из кухни, перешагнув через мешки с цементом в коридоре так легко, будто делала это всю жизнь.
В спальне я включила экран телефона. Нашла в закладках объявление, которое сохранила ещё месяц назад, просто так, в минуту отчаяния. Набрала номер. Риелтор ответил сразу, несмотря на поздний час.
— Да, квартира свободна. Аренда однушки — шестьдесят пять тысяч, плюс залог за месяц. Заехать можно сегодня, ключи у консьержа.
Я перевела деньги. Двести десять тысяч — аренда, залог и комиссия. Те самые деньги, которые оставались у меня на карте из нашей общей «заначки на ремонт», которую мы копили.
Я достала из шкафа рюкзак. Бросила туда ноутбук, документы, косметичку и смену белья. Максим стоял в дверях спальни, вытирая мокрые руки о штаны.
— Ты куда собралась на ночь глядя? — его голос дрогнул, потеряв обычную снисходительную уверенность.
— Я сняла квартиру. Перевод уже ушёл.
— Ты с ума сошла? — он шагнул ко мне. — Какие шестьдесят пять тысяч? Мы же на плитку откладывали! Ты из-за прорванной трубы семью рушишь? Из-за какой-то бытовухи?
Я застегнула молнию на рюкзаке. Надела куртку. Взяла сумку.
— Нет, Максим. Я ухожу не из-за трубы. Я ухожу из-за трёх лет.
Я прошла мимо него по коридору. Открыла входную дверь. Я не стала ничего больше объяснять, не стала кричать про украденные выходные и Полину, которая забыла, как выглядит её комната. Он бы всё равно не понял. Для него он навсегда останется героем-строителем, которого бросила истеричная жена из-за временных трудностей.
Жёлтый строительный нож до сих пор лежит на краю раковины в той квартире. Я видела его на фото, которое Максим прислал вчера вечером с подписью «Я всё починил». Отвечать на сообщение я не стала.