— Эти твои куклы поедут к коллекционеру в субботу, — Римма Васильевна поставила сумку на табурет и не сняла плащ. — Всю полку. До единой.
Марина опустила чайник на плиту. Вода ещё не закипела.
— Здравствуйте, Римма Васильевна.
— Мне нужна операция, — свекровь говорила ей в спину. — Колено. Без эндопротезирования я через год сяду в кресло. Клиника просит четыреста восемьдесят тысяч. Где их взять, по-твоему?
Артём вышел из комнаты и встал у холодильника. Руки в карманах.
— Мать дело говорит. У тебя там фарфора на полквартиры. Стоят, пыль собирают.
— Это бабушкина коллекция, — сказала Марина.
— Бабушки нет, — отрезала свекровь. — А мать вот она. Живая. Ты что, фигурки выше моей жизни ставишь?
За стеклом витрины стояли четырнадцать кукол. Фарфоровые лица, платья из старого шёлка. В центре — одна в синем. Бабушка звала её "Голубкой".
— Я нашла человека, — продолжила Римма Васильевна. — Коллекционер. Эдуард. Заберёт всё разом. Шестьсот тысяч за полку. И на операцию хватит, и вам останется.
— Шестьсот, — повторила Марина.
— Деньги нужны к субботе. Клиника держит место до конца недели.
Чайник засвистел. Марина сняла его с плиты.
Ей захотелось взять "Голубку" с полки и прижать к себе, как в семь лет. Но она посмотрела на мужа. Артём разглядывал свои ботинки и не смотрел ни на мать, ни на жену.
Внутри что-то опустилось и стало очень тихо. Злость сжалась в комок и затаилась.
Эту витрину Марина знала наизусть. Знала, что на затылке у двух фигурок, под волосами, стоят клейма. Десять лет она проработала реставратором фарфора и понимала, сколько стоит подпись мастера.
— Хорошо, — сказала она. — Продам.
Свекровь улыбнулась широко, довольно.
— Вот и умница. Я знала, что ты разумная.
— Только оформим по правилам. С описью и экспертизой. Иначе покупатель потом скажет, что ему подсунули подделку, и денег не отдаст.
— Эдуард — мамин знакомый. Свои люди, — поморщился Артём.
— Тем более. Со своими — по правилам. Чтобы потом никто никого не упрекал.
Вечером она достала с антресоли папку с документами. Договор дарения. Бабушкина подпись, 2015 год. Коллекция фарфоровых кукол, четырнадцать единиц, передаётся в дар внучке Марине. За три года до свадьбы с Артёмом.
Марина положила бумагу обратно. Потом сняла "Голубку" с полки, перевернула, раздвинула тёмные волосы. Под фарфором стояло клеймо. Полумесяц и буквы. Французская мастерская, конец девятнадцатого века.
Она вернула фигурку на место и набрала номер.
— Лев Аркадьевич. Простите за поздний час. Это Марина. Нужна ваша оценка, завтра. И захватите бланки заключения с печатью.
Голос в трубке был сухой. Лев Аркадьевич учил её двенадцать лет назад и помнил бабушкину витрину по её рассказам.
— А что случилось, Мариночка?
— Семейная распродажа, — сказала она. — Хочу, чтобы всё было честно.
Эдуард приехал в субботу к полудню. Грузный, в дорогом пальто, с кожаным кофром. Прошёл к полке, не разуваясь.
— Так-так, — протянул он. — Миленько. Бабушкин уголок.
Римма Васильевна сияла. Артём принёс гостю чай.
— Куклы славные, — кивнул Эдуард. — Но рынок вялый. Шестьсот — и то из уважения к Римме Васильевне.
Он открыл кофр, достал пузырчатую плёнку, потянулся к витрине.
— Минуту, — сказала Марина. — Сначала экспертиза. Я предупреждала.
В дверь позвонили. Марина впустила Льва Аркадьевича. Он снял шляпу, поставил на стол чемоданчик, надел тонкие перчатки.
— Это ещё кто? — Эдуард напрягся.
— Эксперт. Чтобы вы потом не говорили, что вам продали подделку.
Лев Аркадьевич взял фигурку в синем. Перевернул, раздвинул волосы, долго смотрел на клеймо через лупу. Взял вторую. Третью.
В комнате стало тихо. Только тикали часы в коридоре.
— Любопытно, — сказал он наконец и снял перчатки. — Вот эта, в синем, работа французской мастерской. Клеймо подлинное. Таких в России единицы. Вторая — другой мастер, тоже Франция. Ещё три — авторские, начало двадцатого века. Остальные — хорошая антикварная серия.
— И сколько это всё стоит? — не выдержал Артём.
— По нижней границе аукционной оценки — около четырёх миллионов двухсот тысяч. За одну синюю — больше миллиона.
Эдуард поставил чашку. Очень аккуратно.
— Это спорно. Клейма подделать — раз плюнуть.
— Я выдаю заключение на бланке и отвечаю за него именем, — спокойно ответил Лев Аркадьевич. — А вы давали шестьсот тысяч за коллекцию, в которой одна фигурка стоит вдвое больше. Любопытная арифметика.
Римма Васильевна сидела очень прямо. Краска сходила с её лица.
— Эдуард Семёнович, вы же говорили, что больше пятисот они не потянут, — проговорила она.
Эдуард не ответил. Он смотрел на кофр.
Марина перевела взгляд с него на свекровь и всё поняла. Цена была назначена заранее. На двоих. Операция стоила четыреста восемьдесят. Коллекционер давал шестьсот. Сто двадцать сверху должны были осесть где-то между ними. А собрание, которое этот человек перепродал бы за миллионы, ушло бы за бесценок.
— Вот оно что, — тихо сказала Марина.
— Я о здоровье думала! Мне операция нужна, а не твои интриги!
— Операция будет.
Марина достала из папки лист и положила перед Артёмом.
— Договор дарения. Пятнадцатый год, за три года до нашей свадьбы. Куклы мои. Совместно нажитого тут нет ни на копейку.
Артём смотрел в бумагу. Лицо у него стало серым.
— Мариш, ну ты чего. Мы же семья.
— Семья, — повторила она. — Вы хотели продать моё наследство за полцены человеку, который обобрал бы нас на четыре миллиона. И ещё откусить с операции.
Эдуард молча сложил плёнку в кофр и застегнул пальто.
— Я, пожалуй, поеду. Тут какое-то недоразумение.
— Поезжайте. Заключение я оставлю себе.
Дверь за ним закрылась мягко. Никто не вышел проводить.
Римма Васильевна осталась за столом. Руки у неё чуть дрожали.
— Мне правда нужна операция, — сказала она тише. — Я не выдумала.
— Я знаю. И она будет. Сегодня переведу клинике напрямую. Четыреста восемьдесят тысяч, с моего счёта на счёт больницы. Не вам в руки и не Эдуарду в карман. Прямо за процедуру.
— А куклы? — свекровь подняла глаза.
— Останутся со мной. Одну, синюю, я выставлю на профильном аукционе. Этого хватит на операцию и ещё надолго. Остальные будут стоять на полке. Как стояли у бабушки.
Артём так и сидел над договором. Он не нашёл, что сказать.
Деньги Марина перевела клинике в тот же вечер, через приложение. В назначении платежа указала: "оплата операции", фамилию свекрови, номер договора. Квитанцию отдала Римме Васильевне в руки.
— Вот. Место за вами закреплено. Ложитесь в среду.
Свекровь долго смотрела на цифры.
— Спасибо, — сказала она. Слово далось ей трудно.
Прошло два месяца. Колено зажило. Римма Васильевна снова ходила без палки и снова звонила — но теперь сначала спрашивала, удобно ли.
"Голубка" ушла с аукциона за миллион сто. Деньги легли на отдельный счёт, и Марина впервые за долгое время не считала до зарплаты.
Однажды Артём спросил, не жалко ли было отдавать бабушкину любимую.
— Жалко, — сказала Марина. — Но место на полке я оставила. Под неё.
Пустую середину витрины она ничем не заняла. Тринадцать фарфоровых лиц смотрели в комнату.
В субботу Марина заварила чай и села у окна. В стекле отражались уцелевшие фигурки и одно свободное место между ними. Она грела руки о кружку и смотрела, как за окном гаснет день.
А вы бы как поступили на месте Марины: отдали бы наследство, лишь бы не прослыть в семье бессердечной, или тоже сначала тихо позвали бы эксперта? И где, по-вашему, проходит граница между помощью близкому человеку и попыткой сыграть на вашей совести?