В 1960 году двух стариков реабилитировали. Григорию Филипповичу и Хасе Гавриловне Ягода вернули доброе имя — но к тому моменту обоих уже давно не было в живых. Он скончался спустя считанные дни после прибытия в Воркутинский лагерь, она пережила мужа ненадолго и умерла в январе 1940 года в Севвостлаге. Эти подробности приводит в своей книге «Запрещённый Сталин» Василий Сойма. За двадцать с лишним лет до запоздалой справедливости их сын, всесильный когда-то нарком, был расстрелян как враг народа, и именно его падение запустило цепочку, в которой сгорела вся семья.
Чтобы понять, почему престарелый ювелир — а Григорий Филиппович, по словам сына, в прежние времена работал именно ювелиром — сел писать письмо самому Иосифу Сталину, нужно вернуться к фигуре его сына.
Падение наркома
Карьера Генриха Григорьевича Ягоды, главы НКВД, рухнула во второй половине 1930-х. Как пишет Михаил Ильинский в книге «Нарком Ягода», осенью 1936 года его отстранили от должности наркома внутренних дел, переведя на пост комиссара связи СССР, — назначение, в котором уже читался приговор. Удержаться на новом месте бывшему хозяину Лубянки не дали: в 1937 году Ягоду взяли под стражу.
Обвинений набралось с избытком. Ему вменяли контакты со Львом Троцким и другими врагами народа, подготовку государственного переворота и шпионаж. Положение усугубляло то, что против вчерашнего наркома выступили многие из тех, кто прежде ходил у него в сподвижниках.
Удивительнее всего, что Ягода, если верить материалам дела, сам признал большую часть инкриминируемого. Причём, по мнению Бореслава Скляревского, автора книги «1937 год», сделал он это абсолютно добровольно — без применения пыток. Скляревский же подмечает любопытную деталь: от обвинений в работе на иностранные разведки Ягода отказался наотрез, зато о том, как переправлял деньги Троцкому, рассказал во всех подробностях. В итоге к смертной казни его привёл исключительно «заговор» — линия о шпионаже из приговора исчезла. Казнь свершилась 15 марта 1938 года.
Отец берётся за перо
Родня прекрасно понимала, чем для неё обернётся клеймо родителей врага народа. Осознавая нависшую угрозу, Григорий Филиппович, носивший также имя Гершен Фишелевич, поспешил обратиться к вождю. Отрывок из этого послания сохранился в книге Леонида Млечина «КГБ. Председатели органов госбезопасности. Рассекреченные судьбы».
В своём письме старик напомнил Сталину о судьбах других своих сыновей — Михаила и Льва, погибших в борьбе против самодержавия. Заявлял он и о том, что сам в своё время активно содействовал партии: в 1905 году в его квартире располагалась подпольная типография. Жаловался автор письма и на тяжёлое материальное положение — ни он, ни его супруга не получали пенсии. И это было правдой: в протоколе допроса самого Генриха Ягоды, приведённом в книге Александра Севера «Тайны сталинских репрессий», отец проходил как иждивенец.
Но главное в письме — другое. Григорий Филиппович фактически отрекался от сына. Он уверял Сталина, что Генрих давно отдалился и от него, и от матери, а значит, родители не могут нести за него никакой ответственности. Старик умолял лишь об одном — обеспечить ему и жене спокойную старость:
в «счастливой Советской стране».
Реакции не последовало никакой.
Сгоревшая семья
Машина репрессий работала по своей логике, и логика эта была беспощадной. Как верно заметил Симон Себаг Монтефиоре, автор книги «Сталин: Двор Красного монарха», вместе с осуждённым чиновником обыкновенно уничтожали его родных, друзей и даже любовниц. Семью Ягоды она не пощадила. Одних родственников арестовали, других выслали, кого-то расстреляли.
Вскоре после ареста наркома, по свидетельству того же Монтефиоре, казнили его зятя и тестя. Жену, Иду Авербах, поначалу отправили в ссылку, однако наказание очень быстро заменили расстрелом — она погибла спустя три месяца после мужа.
Та же участь, отложенная во времени, ждала и стариков. По решению особого совещания НКВД Григория Филипповича и Хасю Гавриловну выслали в Астрахань сроком на пять лет. Но уже в мае 1938 года, как утверждает в своей книге Василий Сойма, обоих обвинили в контрреволюционной деятельности и приговорили к восьми годам исправительно-трудовых лагерей. Этих испытаний ни один из них не перенёс: муж умер вскоре после прибытия в Воркуту, жена — в Севвостлаге зимой 1940-го.
Письмо, в котором отец просил лишь спокойной старости, так и осталось без ответа. А справедливость — пусть и формальная, бумажная — догнала супругов Ягода только в 1960 году, когда судить и миловать их давно уже было некому.
