Тишина и разговоры 5

Он встал с табуретки. Заиграла третья по счёту песня, весьма энергичная, задорная, но такая же по хорошему простая и грубая.

• Они не понимают... Не доходит.
• Что? Кто?
• Нет... мы много горя вынесли, мы все кого то похоронили. И война, да и до войны тоже было... Ты не обращаешь внимания я думаю. Потому что ты же здесь уже пожил, долго, ну почти что сразу после, как вернулся. А оно со стороны лучше видно.
• Да что видно то?
• Перемены, в людях, в стране... они не понимают. Они оправятся, переживут. Они не хотели, и не могли бы быть. Они были бухгалтерами, таксистами, грузчиками, столярами, ортодонтами... мы с тобой выбрали ещё до войны. Они переживут, для них это как кошмарный сон. Для всех нас, как до конца жизни. Но они вернутся к мирной жизни. А мы с тобой бы ведь пошли, потому что мы лучше других это с тобой понимаем. Разве нет? Потому что мы это умеем.

Он уселся на подоконник, потирая колени. Вася посмотрел, пытаясь из-за всех сил понять что он говорит.

• Такие были времена, когда от тебя требуется брать в руки оружие, ты его берёшь.
• Но ты бы и без войны его взял. Ты не думаешь как все. Ты жесток, в меру, в меру милосерден. Ты можешь броситься в горящий дом. Но и прострелить человеку лоб ты тоже можешь. Ты боец. Борьба меняет форму, но борьбой остаётся всегда.
• Только ты тут в этом уравнении где? Ты же грузчик, Валя. Али нет?
• Есть работяги, есть умники, есть дельцы, есть грубая сила.
• Это ты меня сейчас так вежливо «быком» назвал — я так понимаю?
• Нет, просто констатирую факт... законы человеческого социума. Которые в прочем в иные случае, перекидываются на национальные особенности...
• Аполитично, очень...
• Ты понимаешь что я прав. Немцы всех сломали, а нас нет. Итальянцы были фашистами? Но воевать не хотели, их не особо спрашивали. Поляки вояки, чехи... ну ты понял.
• Это ты всё к чему?
• К тому что у каждого своя жизненная стратегия, вера и идеология. С кровью передаётся, с воспитанием, с духом предков — не суть важно. Важно то что мы все те кто мы есть. Мы те кто мы есть по своей натуре. И существует согласно тому моральному кодексу — который для себя избираем, согласно тому кем являемся.
• Ты же грузчик вроде?
• Счетовод, будущий... Они не забудут, но отпустят. Со временем. Они не понимают...
• «Они», это люди. Обычные люди, советский народ. Соседи, коллеги, друзья, однокашники. А не «они». С какого бугра столько высокомерия?
• Где ты у меня его увидел?
• А что это вот твоё? Вот это вот «они»? Это что? «Не поймут», что не поймут? Какого хоронить? Какого убивать?
• Как относится к этому спокойно.
• Я не отношусь к этому спокойно. К этому нельзя относится спокойно.

В первые за вечер Вася по настоящему разозлился. Но из-за того что приходилось тянуть к столу что бы стряхнуть пепел от сигареты, это в его состоянии занимало столько усилий что он даже как следует сосредоточиться не мог на этой злобе. Что-то мешало.

• Времена меняются, а люди нет. Вот что я хочу сказать. Все эти разговоры про классовое равенство, светлое будущее, мировой империализм, буржуев...
• Ты против?
• Да Боже упаси. Как ты сказал. Стройте что хотите.
• И построим, а ты что будешь делать?
• А тебе ни обо мне надо беспокоиться... знаешь какие к нам люди на склад приезжают? Ну знаешь, шурин директора Суворовского училища из Лефортово. Племянница примы балерины из Большого, замначальника пожарной охраны Алексеевского района... там много знакомых знакомых и знакомых друзей друзей. Все по списку идут. Кому азербайджанских помидоров, кому говядины или свинины лучший кусок. Алкоголя, чая, кофе, того нет. Но и того что есть, самое лучшее, молча грузим, молча уходим. Своё с этого имеем, ну так...
• На шампанское с икрой?
• На водку с огурцами.

Вася хмыкнул. Он знал что и до этого разговор дойдёт. Но они уж так долго тут сидели, что он понял что тема пошла неожиданно легко. Они оба поняли. И потом как сам Валя и сказал — они оба знали кто есть кто. Так и чего стеснятся? К чему уловки? Но он заметил в голосе старого друга, что-то ещё. Плохо скрываемое презрение. И понял что это начинает его изрядно забавлять.

• А этот вот весь, секрет Полишинеля, ты мне к чему сейчас? И я сейчас не понимаю, ты что злишься что ли?

Валя аж дар речи потерял.

• Так заметно?
• Это странно.
• А вы товарищ капитан? Отличник боевой и политической?
• Все хотят как люди жить, так всегда было. Человек слаб. Но я не понимаю, почему это тебя так злит.
• А почему тебя нет? В смысле...
• Это их выбор. Я буду их ловить, буду сажать. Но они не воры и не грабители, не садисты и не душегубы. Просто люди. Я же говорил, я не пишу законы, они мне может даже не нравятся. Но моя работ не сочинять законы, и даже не сажать людей в тюрьму. Моя работа — следить за их исполнением, вот и всё.
• Зачем?
• Потому что это правильно. Я же неподкупный.
• Ага...

Валя потушил очередную сигарету, сел обратно на подоконник.

• Тебя то почему это злит.
• А ну да, я же вор.
• Я тебе за весь день, слова не сказал... ты же у нас, делец. Боярин и купец, венецианский, если угодно. Чего там, от химеров, шумеров, до наших дней. Я дуболом, ловлю и верю что так надо. И даже Жанну Д'Арк наверное такие же как я сожгли. Но ты то чего? Деньги нужны что бы их тратить — как завещал Карл Маркс. Они у них есть. И вы там все на складе с этого имеете... я не осуждаю, понять просто хочу.
• Да, ты прав. Я купец, потомственный причём. Мой дед, его сёстры и братья, были лучшими фармацевтами, не здесь правда, в Рязани. А через несколько месяцев после того как они вошли в город, по приказу Дзержинского они расстреляли всех кроме моего отца, двух его братьев и сестры. Буржуи были, купечество, ещё и зажиточные, белым наверняка помогали... Они все к родне во Францию сбежали, как смогли, кроме отца и тётки его, она больна была. Да и упёрся рогом, остался здесь. Работал сторожом, дворником, устроился в медицинское училище — обучал будущих врачей. В Москве встретил другую грузинку, мою маму, и всё у них было хорошо. А потом отца, человека который выучил сотни врачей и фармацевтов, знающего семь языков — объявили британским шпионом, и расстреляли. Повесив на мою мать и на нас всех, клеймо «семьи врага народа».

Он замолчал, Вася слушал. Слушал и понимал, прекрасно понимал. Хотя бы то что человек надо выговориться.

• Но я пошёл воевать. Не потому что меня поймали, меня никогда не ловили. Хотя я не стыжусь что воровал, нам жрать было нечего. Я пошёл воевать добровольно, меня не ставили перед выбором «или-или». Воевать за них, за этот город, за свою страну. Я три года воевал... Три года! Тридцать одна вылазка за линию фронта! Я людей терял!

Он повысил голос, но на крик не сорвался. Встал и пересел обратно на табуретку. Снова налил в оба стакана, ещё по половине.

• Одна ошибка, отряда нет, а я есть... У немцев на поток хорошо всё было поставлено, до автоматизма. Три дня на обработку, если не сознался но помер — в яму, если не сознался но выжил, в тыл. Десять месяцев в Потулице... наши пришли, освободили. Ночью берут меня и ещё человек сорок, привозят в расположение, и следующие три дня... со смаком, с чувством, с толком, с расстановкой. Не так как у немцев, нет, что ты. Там всё механически, математический расчёт, они нас за брёвна считали. А тут с человеческим участием, угрозы, уговоры... что бы потом, носатый педераст-особист, который фронта в глаза не видел, поднял пред мной дело моего отца — и сказал что очевидно что я завёл свой отряд в засаду, ведь я такой же предатель как мой отец, это у нас в крови. И как потом я этой твари зубы выбил, а потом очнулся через неделю, выходили в лазарете при Матросской Тишине, и далее в Норильск...

Он смотрел на Васю, тот смотрел.

• Что смотришь?
• Развязки жду.
• Развязки? И какой же? А ну да... времена же новые.

Он встал с табурета и несколько раз ударил в стену над столом. Мужчина красиво поющий похоже о том что требует любви умолк, патифон заглох.

• Стучать то никто не будет больше! Ведь так?!
• Вопросы не ко мне.
• А к кому? А ну да... тыж у нас.
• Ты выпей, Валь.

Он не садясь, встал, они друг-другу в воздухе отсалютовали и выпили, снова не закусывая. После этого Валя только сел.

• Твоя власть, которую ты защищаешь, как и во все царские времена до этого защищали стрельцы, гусары, гвардейцы, казаки. Уничтожала всех людей что были умнее тех, кто встал у руля, потому что их боялась, презирала их как осколок того старого мира который был в разы не такой уродливый как то что они строят. Что бы весь мир насилия разрушить. А по итогу всё к чему вы пришли, это к тому же с чего всё начиналось. С той лишь разницей, что мой отец и его предки, мои, были потомственными торговцами и фармацевтами. У них был стиль, братишка, у них был шарм, умение дела вести. А те кто на их место пришёл — это просто мелкое жульё и воры. Но их уже никто расстреливать не будет, и в лагеря ссылать тоже. У нас же времена теперь другие. Почему то нас можно было, а этих теперь нельзя. А знаешь в чём разница между нами и ими? В том что они стучали на таких как я, как последние суки. В результате моя вина даже не в том что я попался а они нет. А в том что такие как они удобны, они на власть не претендуют, не хотят её, решений не принимают, плывут по течению, мнения не имеют. Зато мелко воровать, жулить, гадить, врать, они будут. Зато я вор и жулик, когда у них деньгу беру. Они нас, складских, ненавидят, нос воротят. Мы для них жульё и урки. Потому что они нас в своё время сдавали, и ссались под себя. И теперь они в шоколаде, а мы объедками побираемся и по подвалам с коммуналками живём. И это этих вот замечательных людей, вы собрались с собой брать в своё светлое будущее? Да ни хера не выйдет у вас ничего. Понял?
• Это потому что ты так сказал?

Валя по злобному ухмыльнулся, но потом уронил ладонь в лицо. Его наконец окончательно развезло, а эмоции добили, он сам с табуретки перебрался на кушетку, а Вася наоборот встал, решив немного размяться, по хозяйски подошёл к шкафчику, открыл. Всё было разложено не очень аккуратно, но явно упорядочено, туфли, галстуки, рубашки, папки с документами, газеты, внизу под обувью он увидел башки, и ещё одну бутылку. Он порыскал ещё, взял бутылку «Столичной», и к своему вещему удовольствию, банку с бычками в томате. Встал и довольный направился к столу. Нашёл глазами нож, простой и короткий но хорошо заточенный, проткнул крышку и вскрыл в два движения, открыл, попробовал рыбу, было вкусно. Обратил внимания что та бутылка была ещё не опустошена, но менять руки не полагалось, поэтому он открыл уже эту и разлил по стаканам по 50, потом налил себе и Вале чаю. Тот лежал и смотрел в потолок, положив руку на лоб.

• Знаешь что, Сенека.
• Я не Сенека...
• Ну Диоген. Один хрен... времена не выбирают. В них живут и умирают.Валя молчал где то с пол минуты.
• Очень мудро замечено. И?
• Ты озлоблен. Я понимаю тебя. И я озлоблен. Мы все озлоблены. Времена изменились.. И люди тоже будут. Со временем.
• Уверен?
• Всю семью моей матери, всех мужчин старше семнадцати лет, расстреляли у неё на глазах. Девять человек, и ещё сорок шесть с ними. Когда в Москве власть большевики взяли, в половине окрестных сёл советы появились. А потом пришли белые, просто походили по домам, проверили списки вступивших... а потом бросили возиться, просто вывели мужиков которые им особо не понравились, и расстреляли. Постояли в селе дня три, а потом драпанули, когда красноармейцы подошли. Мама рассказывала, мы до этого жили не очень, а потом она вспоминать уже ничего не любит. Как в Москву бежали, как бабушка моя от воспаления лёгких умерла, как её братьев и сестёр не стало в течении последующих четырёх лет. Как вшивые в подвалах у котлов спали, в обнимку, как собак жрали и воровали на рынках, как их за это торгаши ногами били в мясо... Как её в детдом забрали, как её учили, воспитывали, лечили, как она профучилища закончила и на швейную фабрику устроилась, как моего отца встретила... козла.

Валя противно захихикал, Вася в прочем тоже улыбнулся.

• Я на отца зла давно не держу. Меня бы ведь не было бы, да и Коли тоже. Он маму никогда не любил, нас любил, сильно по своему. Но он всегда был мужиком, нас кормил, обувал, одевал, не жаловался. Принимал как должное. Слился только когда отчим появился на горизонте, и тупо взвалил нас на его плечи. Я никогда его понять не мог. Работал как проклятый, пил как все, убеждённый коммунист, передовик. Баб любил, а маму и нас... по остаточному принципу, типа гордиться хотел... и я ведь из-за него всё это. Пионерия, комсомол, за тройки уши не драл, никогда. Скорее смотрел как на говно в проруби, и на меня и на Колю... ты хочешь знать где я в первые нормальных мужиков увидел? Когда в спортивную секцию зачислили. Меня от всех этих лозунгов тошнило, не потому что отец в них не верил или мама. А потому что я не понимал зачем всё это. И дело даже не в том, что мы построили, нашу страну, что у нас появилось, что мы есть стали досыта, что нас учили, лечили, хотели что бы мы работали, честно работали. Я там когда учился, я увидел людей, людей, на большую букву - «Л». Понимаешь? Они не предавали, не врали, не юлили, не опускали руки, не сдавались. Я там понял, что страна это люди которые в ней живут. Люди, мы народ, а не просто толпа, не стадо, народ. Именно поэтому мы победили, именно поэтому мы здесь сейчас. Посмотри вокруг, на этот город, на страну, на людей. Ты мне сейчас что говоришь то? Что всё это было зря? Мы могли исчезнуть, а мы живы, мы построили великую страну. Знаешь почему? Потому что половина из этих ребят, свою жизнь отдали, за парня который стоял рядом. Поэтому мы победили, а они проиграли. Потому что бабы шпалы клали, потому что в профессора в Ленинграде, редкие семена не ели а сохраняли и умирали от голода, что бы потом ими можно было поля засеять. А ты сейчас... ты сейчас.

Он злобно ухмыльнулся и резко опустошил свой стакан.

• А в лагере знаешь какие люди со мной были? Разведчики, мичманы, артиллеристы... философы, литераторы, ботаники, химики... Знаешь как это? Когда по ночам в барак втихаря входят и режут? Заходят всемером, и от двери, втихую, голову затягиваются что бы не орал тряпкой какой и по несколько ударов в брюхо, потом так делают что бы захлебнулся. К тому моменту когда барак на уши встаёт, трупов уже с дюжину, а они уже тикают...
• Я знаю... ты был в Норильске?
• Да, был, именно тогда.

Вася не знал что тут ещё сказать.

• Мне жаль.
• Тебе правда... жаль. Но это ничего не меняет. У тебя свои кошмары, у меня свои.

Вася молча протянул Вале стакан, тот взял, опрокинул и отдал его обратно, поморщившись.

• Но ведь всё? Теперь всё. Революция, контрреволюция, ежовщина... Сталинизм. Всё. Войны больше не будет, продразвёрстки, коллективизации. Мы всё что надо сделали. Посмотри вокруг, и так везде, Ленинград, Киев, Харьков, Рязань, Смоленск. Больше не понадобятся такие жертвы, такие лишения. Это было страшно, мы все кого то хоронили. Самая страшная война в истории, все эти старые пережитки, американцы с бомбой... у нас теперь своя бомба, у нас армия лучшая в мире, там такие люди, такая техника... Смотри на детей, на девушек вон своих ненаглядных, на город, на всё это...

Вася снова прямо руками подцепил бычка и съел, протянул банку к тянущему руки Вале, тот взял и Вася поставил обратно, прожевал, заел сухарём и снова налил.

• Я не знаю что там будет, лет через 50, я знаю что вот смотрю вокруг, и понимаю что не зря всё. Не может быть зря. Я на Сашку смотрю, вижу что она лучшее вообще что было в моей жизни... Мы можем дальше жить. Понимаешь?

Валя встал с кушетки не без труда, они снова чокнулись и снова выпили. Закусили огурцами, Валя не без труда дошёл и сел на подоконник, хрумкая огурцом.

• Знаешь, мне хохол тоже нравится. Вот прям вот, душевно, честно. Простой мужик, понятный. Говорят дурак... Берию в бараний рог свернул. За одно это ему от всех наших до земли поклон. Ты уж извини по братски...
• От «ваших» это от каких? От тех или от этих?
• И от тех и от других.

Вася тихо засмеялся запивая чаем огурец.

• Только он начал неправильно. Памятники под снос, облечение, сталинистов всех долой со всех постов... паскудство. Нет, когда маршала победы ногами, это тоже блядство. Так что Лаврика не жалко, сука он и есть сука... только вот есть у нас тут одно, большое, и как говорит мой коллега, волосатое «но». В стране где есть только такие как ты — герои, и только такие как я — враги народа, нет разночтений.
• Опять ты за своё...
• Нет, ты послушай... понимаешь, Усатый был... собой. Но ты прав, мы в Берлине оказались, атомная бомба. Всех этих, партийных, всю эту плесень...

Васю передёрнуло, но он всё же стоически слушал.

• Всех этих, кто фармацевтов за знание иностранных языков расстреливал — он в кулаке держал, железно, и самих в расход пускал, без сожалений. Он был хозяином, с большой буквы «Ха». Безжалостным, но рациональным, верующим, если угодно... Усатого и наши уважают, он ведь многим помилование дал. Но самое главное, понятно было, кого и за что.
• Я сейчас не совсем...
• Ты дослушай... Ты прав, времена они, сука такая, безжалостные. Так всегда было, но иногда бывает кратно хуже. Если бы не он, не факт что бы мы здесь были. Даже те кто его люто ненавидели, и всю эту... ну, вас, ты уж прости по братски, признавали что это сила. Сила которая Гитлера в бараний рог свернула. А кто бы ещё смог? Черчилль ёмана рот?!

В стену громко постучали, Валя подошёл и дважды стукнул в ответ.

• Извините пожалуйста! Мы больше так не будем!

Вася засмеялся, показывая жестом что надо быть потише, но Валя сел на подоконник отмахиваясь.

• Проблема только в том, что всё однажды кончается. Угадай чем? Не угадаешь... плохие времена проходят, хозяева сменяются. Наступают новые. И знаешь кто остаются? Те кто молчал, и не имел мнения, или веса... А те самые, кто стучал, и в тишине подбздёхивал, кто всё пересидел... что бы что-то строить, по настоящему, нужны люди, Вася, которые не боятся ответственности. Хохол молодец, он людей амнистировал, сейчас даже уже кого то к делу припахал. Он много хорошего сделал, а только устроился... только вот он на Усатого уже нагадил. Он не понимает, почему он делал то что делал. Или гораздо хуже — прекрасно понимает, но ему плевать. А вот это уже страшно... понимаешь нет?
• Думаешь, будет тоже самое?
• Нет... ты прав, так уже не будет... Я боюсь, что после всего того что было, уйдёт очень много времени, что бы люди вообще захотели голову поднимать и громко говорить то что думают. Ты же понимаешь почему.
• Ты из народа, который Гитлера победил, какое то стадо делаешь...
• Вижу, не понимаешь...
• Нет, я понимаю. Но я не согласен... Я вижу молодёжь, вижу всех этих людей. У них тяжёлая жизнь, у всех нас. Мы выживаем здесь, но... они уже лучше нас. Валь, они хотя бы уже семь классов заканчивают, а потом в институт поступят. И закончат, а не погибнут на фронте. И будет всё у них, и БиБи Кинг, и Армстронг, и гитаристы исполняющие песни итальянских партизан...
• Свобода Латинской Америке, и будет новая Парижская Коммуна...
• Феноменальный талант быть таким вот... несознательным гражданином.

Валя захохотал, Вася встал и подошёл к окну, решив хоть немного подышать свежим воздухом. Окна смотрели на соседний дом, такой же планировки с таким же закрытым двором, внизу между двумя заборами проехал мужчина на велосипеде. На крыше напротив довольно урчали голуби, один из них настойчиво приставал к другим и хлопал на них крыльями. Откуда с улицы доносились звуки игры на пианино, откуда то снизу, играли что-то из школьной программы. Небо было почти безоблачным и синим, солнце понемногу клонилось к закату, но было ещё даже не прохладно. Вдоль по улице прямо, справа от окна улица шла вперёд до самого лесопарка. Доносился лай собак, обрывки радиоспектакля, детские крики, звуки забиваемых свай и шум проезжающих по Первомайской машин. Были видны и краны у новостроек, и стаи птиц перепрыгивающих с крышу на крышу. Они какое то время стояли и любовались, несколько минут. Они не мешали друг-другу, совсем наоборот. Они смотрели на город который был их родным. Пока в конце-концов не решили вернуться обратно.