– Регин, ну ты подумала?
Борис стоял в дверях кухни. Руки в карманах, плечи вперёд, как будто собирался на меня идти. Я поставила сковородку на плиту и не обернулась.
– О чём?
– Ты знаешь, о чём. Дача.
Я знала. Конечно, знала. Он начал этот разговор в октябре, а сейчас был март. Полгода. Каждый вечер, как по расписанию. Я приходила с работы, разувалась, вешала куртку, и не успевала дойти до кухни, как он уже начинал. Одними и теми же словами, тем же тоном, с тем же выражением на лице – обиженным и одновременно требовательным.
– Мне же на лечение нужно, Регин. Спина не даёт жить.
Спина. Спина у него заболела летом, после того как он разбил машину. Не вписался в поворот на мокрой дороге, вылетел в кювет. Страховки не было – полис просрочил на два месяца, не продлил. Машину – в металлолом. А через пару месяцев начал жаловаться на спину.
Я предлагала сходить к врачу вместе. Три раза предлагала. Он каждый раз отмахивался. Говорил: «Я сам знаю, что мне нужно. Мне нужна нормальная клиника. Нормальная стоит денег. А деньги – вон, на даче гниют».
Дача не гнила. Дача жила. Мамина дача, в Спасском, сорок минут на электричке. Мама оставила мне её семь лет назад, когда переехала к тётке в Калугу. Дарственную оформили по всем правилам. Я вложила в эту дачу четыреста тысяч за эти годы: забор поменяла, теплицу поставила, крышу перекрыла. Сама копила со своих двадцати восьми тысяч. Откладывала по три-четыре в месяц.
И вот теперь Борис хотел её продать.
– Риелтор говорил, за такой участок два с половиной дадут, – Борис сел за стол. Барабанил пальцами по клеёнке. – Два с половиной, Регина. Мне хватит на лечение, и ещё останется.
– Два с половиной миллионов, Борь. И что за лечение такое?
– Я же говорил. Спина. Межпозвоночная грыжа, может быть. Надо обследование пройти нормальное, в хорошей клинике. Может, операция нужна.
– Может. А может, не нужна. Давай сначала к врачу сходим?
– Я к врачу ходил!
– К какому?
– К нашему, в поликлинику.
– И что сказал?
Борис замолчал. Забарабанил пальцами быстрее.
– Ничего путного не сказал. Они там вообще ничего не понимают. Мне нормальное обследование нужно. МРТ, томография, всё это. А это деньги.
Я повернулась к нему.
– Борь, МРТ стоит четыре-пять тысяч. Не два с половиной миллиона.
Он встал. Стул скрипнул по полу.
– Ты мне отказываешь? Я тебя прошу о помощи, а ты мне отказываешь?
– Я не отказываю. Я предлагаю вместе пойти к врачу. Нормально разобраться. А потом решать.
– С тобой невозможно разговаривать, – он вышел из кухни.
В тот вечер мы не разговаривали. И на следующий. И ещё три дня после этого. Борис молчал демонстративно: ел молча, смотрел телевизор молча, ложился спать молча. Двадцать девять лет вместе – я уже привыкла к этим молчанкам. Но раньше они длились день-два. А тут – неделю.
Я работала, приходила, готовила ужин, ставила перед ним тарелку. Он ел, не поднимая глаз. Я убирала. Ложилась. Утром вставала в шесть, шла на почту. И так по кругу.
На седьмой день молчанки он заговорил.
– Я маме позвонил. Она тоже считает, что ты неправа.
***
Валентина Сергеевна позвонила мне в обед, прямо на рабочий. Я стояла у стойки, принимала посылки. Телефон зазвонил, я глянула – свекровь.
– Регина, я тебе скажу прямо. Борис болен. Ему нужна помощь. А ты за свои грядки держишься, как за золото.
– Валентина Сергеевна, я не за грядки. Я за мамину дачу.
– Мамина, не мамина – муж важнее! Он же еле ходит! Я вчера с ним разговаривала, он говорит – ноги отнимаются. Ты хочешь, чтобы он инвалидом стал?
Я молчала. Женщина передо мной протягивала квитанцию, ждала.
– Регина, ты слышишь? Я тебе как мать говорю: продай эту дачу и помоги мужу. Иначе потом себе не простишь.
– Валентина Сергеевна, я предлагала ему вместе сходить к врачу. Он отказывается.
– Потому что ему стыдно! Мужчина не хочет, чтобы жена его за руку к доктору водила. Дай ему денег – он сам разберётся.
Я положила трубку. Обслужила очередь. Вечером пришла домой, а Борис – опять:
– Ну что, поговорила с мамой?
– Поговорила.
– И?
– И ничего. Борь, я завтра позвоню в поликлинику, узнаю, что тебе врач сказал. У меня есть номер регистратуры.
Борис побагровел.
– Ты будешь меня проверять? Как мальчишку? Звонить, спрашивать, что мне врач сказал?
– Я не проверять. Я хочу понять, что с тобой на самом деле.
– На самом деле у меня спина не разгибается! Вот что со мной на самом деле!
Он говорил это, стоя прямо. Руки на бёдрах, голова вверх. Спина ровная. Я заметила это и промолчала.
На следующий день я позвонила в поликлинику. Участковый терапевт, Ирина Павловна, вспомнила Бориса. Сказала: «Приходил в августе, жаловался на поясницу. Я направила на рентген. Остеохондроз поясничного отдела. Ничего критичного. Прописала мазь и лечебную физкультуру. Он больше не приходил».
Остеохондроз. Мазь и физкультура. Не операция. Не два с половиной миллиона.
Вечером я сказала Борису.
– Я позвонила в поликлинику. Твоему врачу. Ирине Павловне.
Он замер. Я видела, как у него напряглась челюсть.
– И?
– Остеохондроз. Мазь и ЛФК. Она говорит, ничего серьёзного. Ты к ней больше не приходил после августа.
Борис тут же вскочил.
– Ты! Ты за моей спиной звонишь! Обсуждаешь меня!
– Борь, ты полгода просишь продать дачу на лечение. Я просто хотела узнать, какое лечение.
– Поликлиника – это не клиника! Там ничего не видят! Мне нормальное обследование нужно, я сто раз говорил!
Он кричал. Я сидела на табуретке, а он ходил по кухне и кричал. Потом ушёл в комнату, хлопнул дверью.
Я позвонила Милане. Дочь выслушала.
– Мам, дача – твоя. По закону. Папа не имеет на неё права, это наследство.
– Я знаю. Но он мой муж. Двадцать девять лет.
– Двадцать девять лет – и он тебе врёт про болезнь? Мам, ты это понимаешь?
Я понимала. Но одно дело понимать, и другое – принять.
В ту ночь я не спала. Лежала и думала, зачем ему два с половиной миллиона на остеохондроз. Мазь стоит триста рублей. ЛФК в поликлинике – бесплатно.
***
Через неделю Борис выдал ультиматум.
– Регина, я тебя последний раз спрашиваю. Ты продашь дачу или нет?
Мы стояли в прихожей. Он одевался, собирался к матери. Я – только пришла с работы, ещё в куртке.
– А если нет? – спросила я.
– Тогда я собираю вещи и ухожу к маме. Раз тебе дача дороже мужа.
Он сказал это спокойно. Как будто репетировал. Может, и репетировал – с Валентиной Сергеевной по телефону.
Я смотрела на него и думала: двадцать девять лет. Дочь вырастили. Квартиру эту купили вместе, ремонт делали сами, обои клеили втроём, Милана маленькая бегала с кисточкой. И вот он стоит и угрожает уйти. Из-за дачи. Из-за денег.
– Борь, дай мне неделю. Я подумаю.
– Неделю? – он усмехнулся. – Полгода думаешь. Ладно, неделю. Но это последний срок.
Он ушёл. Я села на пуфик в прихожей и просто сидела. Пять минут, десять. Куртку так и не сняла.
Потом встала. Включила чайник. Достала чашку. И тут вспомнила, что Борис утром сидел за ноутбуком на кухне. Ноутбук так и стоял на столе, крышка закрыта, но лампочка мигала – не выключен, в спящем режиме.
Я не собиралась смотреть. Но рука сама подняла крышку.
Экран загорелся. Браузер. Три вкладки.
Первая – погода.
Вторая – новости.
Третья – авто.ру. Подборка: «Кроссоверы до 2 200 000 руб.» Четырнадцать объявлений. Три помечены звёздочкой – избранное.
Я села. Медленно. Ноги стали ватными.
Кроссоверы. До двух миллионов двести. Три в избранном. Один – серый, с панорамной крышей. Борис всегда хотел панорамную крышу, ещё со старой машины говорил.
Не лечение. Машина. Полгода он давил на меня, звал мать, угрожал уйти – ради машины.
Я закрыла крышку ноутбука. Ровно. Без стука. Поставила так, как было. Заварила чай и села пить.
И руки не дрожали. Как ни странно – совсем не дрожали. Наоборот – всё стало очень ясным. Прозрачным. Как будто полгода я смотрела через грязное стекло, а кто-то взял и протёр.
Я достала телефон. Сделала три фотографии экрана: общий список, избранное, серый кроссовер с ценой. Сохранила. Положила телефон в карман.
В ту ночь я впервые за полгода уснула быстро.
***
Утром на почте я разговорилась с Зинаидой Матвеевной. Она приходила забирать посылку, а между делом упомянула, что ищет дачу для дочери.
– Недорогую, соток шесть-восемь, в Спасском или рядом. Знаешь, Регин, сейчас такие цены – не подступиться.
У меня в Спасском шесть соток. Дом – бревенчатый, крепкий. Теплица. Забор новый. Я вложила в эту дачу четыреста тысяч и семь лет работы. Каждые выходные с апреля по октябрь – туда. Помидоры, огурцы, кабачки. Мама любила эту землю, я любила. Борис ездил раз в год, шашлык пожарить – и то жаловался, что комары.
– Зинаида Матвеевна, – сказала я, – а вы серьёзно ищете?
– Серьёзно. Дочь с мужем копят, два миллиона есть. Может, два триста наберут.
Два миллиона триста тысяч. Я записала её номер.
Дома я ничего не сказала Борису. Он пришёл с работы – он работал охранником на складе, сутки через трое, – сел ужинать. Жаловался на спину. Просил передать солонку. Я передала.
На следующий день я позвонила в клинику «Медлайн». Частная, на Комсомольской. Спросила стоимость полного обследования позвоночника. МРТ поясничного и грудного отдела, консультация невролога, ортопеда, анализы.
– Двадцать две тысячи, – сказала девушка на ресепшене. – Можно записать на послезавтра.
Двадцать две тысячи. Не два с половиной миллиона. Я записала Бориса на следующую пятницу.
Потом позвонила Зинаиде Матвеевне. Договорились, что её дочь с мужем приедут посмотреть дачу в субботу. Я поехала с ними. Показала участок, дом, теплицу. Дочь ходила по грядкам, трогала землю. Муж осмотрел фундамент, крышу. Сказали – берём. За два миллиона четыреста.
Я оформила сделку за девять дней. Договор купли-продажи, регистрация в Росреестре. Деньги – на мой личный счёт. Не на общий, который у нас с Борисом был на хозяйство. На мой, который я открыла три года назад для откладывания.
Борис не знал. Он был на смене, когда я подписывала договор. Он был дома, когда деньги пришли на счёт – но он не знал про этот счёт.
Я дождалась пятницы.
Утром, за завтраком, я положила перед ним листок.
– Что это? – он посмотрел.
– Запись в клинику «Медлайн». Сегодня в два часа. Полное обследование позвоночника. МРТ, невролог, ортопед. Оплачено.
Борис взял листок. Прочитал. Поднял глаза.
– Откуда деньги?
– Я продала дачу.
Тишина. Три секунды, пять, семь. Я считала про себя.
– Ты... продала?
– Да. Два миллиона четыреста. Деньги на моём счёте.
– На твоём?! Это наши деньги!
– Нет. Дача – моя. Наследство от мамы. По закону это моя личная собственность. Деньги от продажи – тоже мои.
Борис встал. Стул опрокинулся.
– Ты что сделала?
– Ты полгода просил продать дачу на лечение. Я продала. Записала тебя к лучшим специалистам. Обследование оплатила. Сегодня в два. Поедешь?
– Мне не обследование нужно! Мне деньги нужны!
Он выкрикнул это. И замер. Потому что сам услышал, что сказал.
Я молчала. Смотрела на него. Он стоял – прямой, ни одного признака больной спины, лицо красное, руки сжаты.
– Тебе деньги нужны, – повторила я тихо. – Не лечение. Деньги.
– Я не это имел в виду!
– А что ты имел в виду, Борь? Кроссовер с панорамной крышей за два миллиона?
Он побледнел. Я достала телефон, открыла фотографии. Повернула экран к нему. Авто.ру, подборка, три машины в избранном.
– Я видела. Неделю назад. Ты забыл закрыть вкладку.
Борис смотрел на экран моего телефона. Потом на меня. Потом снова на экран.
– Это... я просто смотрел. Просто интересно было.
– Просто интересно. Полгода ты давил на меня каждый вечер. Мать натравил. Уйти грозился. Больным прикидывался. А на самом деле – машину подбирал.
– Я не прикидывался! У меня реально спина болит!
– Остеохондроз. Мазь и физкультура. Ирина Павловна подтвердила. Ты к ней с августа не приходил, потому что она тебе ничего серьёзного не нашла.
Борис открыл рот. Закрыл. Открыл снова.
– Регина, ты не имеешь права. Это семейные деньги.
– Нет. Это мои деньги. Мамина дача. Мой труд. Четыреста тысяч я вложила. Семь лет ездила каждые выходные. Ты был там шесть раз за все годы. Шесть. Я считала.
Я говорила спокойно. Без крика. Борис крикнул – я нет. И это его пугало больше, чем если бы я орала.
– Обследование оплачено. Сегодня в два. Если у тебя что-то серьёзное – я оплачу лечение. Любое. Всё, что нужно. Но деньги останутся у меня, пока не будет заключения врача.
– Ты мне не доверяешь?!
– А ты мне полгода врал.
Борис схватил куртку и вышел. Хлопнул так, что с полки в прихожей упала ваза. Пластмассовая, не разбилась.
Я подняла вазу. Поставила обратно. Села на табуретку. В кухне пахло кофе – я варила перед разговором, так и не выпила. Кофе остыл. Я вылила его в раковину и налила новый.
И выпила. Медленно. Глоток за глотком.
Странное чувство. Не радость, не облегчение – скорее пустота. Как будто из квартиры вынесли шкаф, который стоял двадцать лет в углу. И стены другие, и свет по-другому падает, и непривычно, и не знаешь – нравится тебе так или нет.
Но дышать стало свободнее. Это я заметила точно.
***
Борис в клинику не поехал. Ни в ту пятницу, ни в следующую. Запись пропала, я перенесла на другую дату. Он молчал двое суток, потом начал звонить Валентине Сергеевне.
Свекровь позвонила мне в понедельник. Голос – ледяной.
– Ты продала дачу и забрала деньги себе?
– Валентина Сергеевна, я продала свою дачу. Записала Бориса к врачу. Он не поехал.
– Ты обобрала мужа! Тебе дача от матери досталась, но вы семья! Деньги должны быть общие!
– Наследство – личная собственность. Это по закону.
– По закону! – она почти кричала. – Двадцать девять лет прожили, а она – по закону! Ты змея, Регина. Всегда была.
Я положила трубку.
Борис вернулся вечером. Сел на кухне. Не ел.
– Регина, давай поговорим нормально.
– Давай.
– Мне нужна машина. Без машины я не могу. На работу – час на автобусе. Зимой – полтора. Год уже так. Я устал.
– Борь, ты мог сказать это прямо. Год назад. Не придумывая про спину и лечение.
Он молчал.
– Ты мог сказать: «Регин, давай подумаем, как купить машину». И мы бы подумали. Вместе. Может, кредит. Может, подешевле. Может, я бы помогла. Но ты выбрал другой путь. Полгода мне врал. Мать натравил. Уйти грозился.
– Я не врал! У меня спина болит!
– Остеохондроз, Борь. У половины страны остеохондроз. Мазь и зарядка. Не два с половиной миллиона.
Он уронил голову на руки. Сидел так минуту. Потом поднял.
– И что теперь?
– Теперь деньги у меня. Запись в клинику – на среду. Пойдёшь – получишь заключение. Если что-то серьёзное – оплачу лечение. Если нет – поговорим про машину. Нормально. Без ультиматумов.
– Это шантаж.
– Нет. Это условие. Ты полгода ставил мне свои. Теперь я ставлю своё.
Борис встал и ушёл в комнату.
Я сидела на кухне одна. За окном темнело. Март – дни ещё короткие. Фонарь во дворе загорелся, жёлтый, мутный. Я смотрела на него и думала: мамина дача. Помидоры, которые она сажала каждый май. Лавочка у забора, которую папа сколотил ещё в девяностых. Теплица, которую я ставила сама, по видео из интернета, два дня возилась. Всё это теперь чужое. Я продала.
И ведь не жалко было продавать. Жалко стало потом. Когда поняла, что продала не ради лечения мужа, не ради семьи – а чтобы доказать, что он врёт. Дача стала инструментом. Мамина дача.
Но выбор я уже сделала.
***
Прошло три недели. Борис всё-таки пошёл на обследование – в среду, как я записала. Молча собрался, молча уехал, молча вернулся. Положил заключение на стол.
Остеохондроз поясничного отдела, начальная стадия. Рекомендации: массаж, лечебная физкультура, плавание. Стоимость курса массажа – девять тысяч. Абонемент в бассейн – четыре тысячи в месяц.
Не два с половиной миллиона.
Борис почти не разговаривает. Приходит с работы, ест, смотрит телевизор, ложится. Иногда звонит матери – слышу, как говорит приглушённо, из комнаты. Валентина Сергеевна звонит мне раз в три дня. Называет змеёй. Я перестала брать трубку.
Милана приехала в выходные. Мы сидели на кухне, пили чай. Она сказала: «Мам, ты правильно сделала. Он тебе врал». А потом помолчала и добавила: «Но может, не надо было дачу-то продавать? Жалко же. Бабушкина».
Жалко. Конечно, жалко. Два миллиона четыреста лежат на моём счёте. Борис знает, что они есть, но не может до них добраться. Дача, которую мама любила, теперь у чужих людей. А муж, с которым я прожила двадцать девять лет, сидит в соседней комнате и не смотрит мне в глаза.