Её звали «простушка». Не в лицо, конечно. За спиной, полушёпотом, между двумя глотками офисного кофе.
Нина Волкова знала об этом. Знала так же точно, как знала расписание автобуса номер сорок один и стоимость гречки в магазине возле дома. Просто не подавала виду. Проще не подавать виду, когда тебе тридцать восемь, ты работаешь уборщицей в компании «ГрадСтройИнвест» и у тебя дочь-подросток, которую нужно кормить, одевать и возить к ортодонту раз в месяц.
Каждое утро начиналось одинаково. Будильник в пять сорок, темнота за окном, тёплые носки, натянутые ещё с вечера, потому что пол в квартире на первом этаже промерзал насквозь даже в октябре. Нина вставала, шлёпала на кухню. Чайник щёлкал. И пока вода грелась, она стояла у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу, и считала секунды тишины.
Тишина в пять утра ощущается иначе, чем в любое другое время. Плотная, ватная. Слышен каждый звук: капает кран, гудит холодильник, за стеной у соседей бормочет телевизор, который они не выключают на ночь.
Нина пила чай стоя. Без сахара. Привычка, оставшаяся с тех времён, когда сахар приходилось экономить.
В комнате Лизы горел ночник. Четырнадцать лет, а всё ещё с ночником. Нина заглянула, поправила одеяло, задержала руку на плече дочери. Лиза дышала ровно, одна рука свисала с кровати, пальцы чуть согнуты, словно во сне она за что-то держалась.
На работу Нина добиралась за сорок минут. Автобус до остановки «Промзона», потом пешком вдоль забора строительной базы, мимо закрытого в шесть утра ларька с шаурмой и через проходную бизнес-центра «Меридиан». Охранник Толик всегда кивал ей молча. Она кивала в ответ. За три года они обменялись, может, двадцатью словами.
Офис «ГрадСтройИнвеста» занимал два этажа. На верхнем сидело руководство: кабинеты с кожаными креслами, матовые перегородки, кофемашина за сто тысяч. На нижнем работали все остальные.
Нина убирала оба.
– Нин, ты тут? — Бухгалтер Тамара Сергеевна заглянула в коридор. — В третьей переговорной кто-то опять пролил. Глянь, а?
– Да, сейчас.
Щётка, тряпка, бутылка со средством. Руки делали всё сами. Нина двигалась по этажу так, как двигаются люди, ставшие частью здания. Невидимые. Привычные. Как плинтусы.
А потом был перерыв.
Нина сидела в подсобке на перевёрнутом ведре, ела бутерброд с сыром и листала телефон. Телефон был старый, с потрескавшимся экраном. Лиза каждый раз морщилась, когда его видела.
– Мам, ну это вообще антиквариат. Тебе не стыдно с таким ходить?
– А что с ним не так? Звонит, снимает. Мне хватает.
– Снимает. — Лиза закатывала глаза. — Мам, он снимает как из-под воды.
Нина усмехалась. Телефон и правда был так себе. Но камера работала. И микрофон тоже.
В тот четверг всё сдвинулось.
Нина мыла пол в коридоре третьего этажа, возле большой переговорной с матовыми стеклянными стенами. Дверь была приоткрыта, сантиметров на пять. Из щели тянуло холодом кондиционера и чем-то сладким, парфюмерным.
Она не собиралась подслушивать. Просто мыла пол. Швабра двигалась вдоль стены, Нина привычно смотрела вниз. Но голоса были чёткие. И то, что говорили за этой дверью, заставило её замереть.
– ...контракты подпишем через Морозова. Он не разберётся. У него ни юриста, ни бухгалтера нормального. Подпишет и не пикнет.
Голос мужской, низкий. Нина узнала его сразу: Геннадий Павлович, коммерческий директор.
Второй голос, женский, звучал ровно и негромко. С паузами, как у человека, привыкшего, что его слушают.
– А если разберётся?
Регина Фёдорова. Начальница. При звуке её голоса Нина почувствовала, как по спине проходит холод, хотя кондиционер дул совсем в другую сторону.
– Не разберётся. Там формулировки такие, что надо полчаса с лупой вчитываться. Морозов этого делать не станет.
– Потому что доверяет нам?
– Потому что доверяет бумагам с печатью.
Пауза. Нина стояла с мокрой шваброй, не шевелясь. Вода с тряпки капала на плитку.
– Ладно, — произнесла Регина. — Но если что-то пойдёт не так, мы этого разговора не вели. Вы меня поняли, Геннадий Павлович?
Морозов. Фамилия застряла, как заноза.
Дмитрий Морозов, муж Светланы. Единственная подруга Нины. У Дмитрия была небольшая строительная фирма, он брал подряды у крупных компаний. Таких, как «ГрадСтройИнвест».
Нина медленно опустила швабру в ведро. Вода плеснула через край, потекла по плитке. Она не заметила.
Что именно она слышала? Контракт с нарочно запутанными формулировками. Морозов подпишет и не поймёт. А потом?
Она не знала, что будет потом. Но от этого «потом» стало нехорошо. Где-то в районе желудка сжалось, как бывает, когда пропускаешь ступеньку и нога проваливается в пустоту.
Вечером Лиза разогревала гречку и рассказывала о школе. Нина сидела напротив и думала о другом.
– Мам. Мам! Ты вообще слышишь?
– Да, Лиз. Слышу.
– Нет, не слышишь. Я три минуты про Дашку рассказываю, а ты сидишь как...
– Как кто?
Лиза замолчала. Посмотрела на мать внимательно. У неё была привычка щуриться, когда пыталась что-то понять, и от этого на лбу собирались мелкие складки, совсем не по возрасту.
– Случилось что-то?
Нина хотела сказать «нет». Это было бы проще. Привычнее. Она всю жизнь говорила «нет, ничего» и «всё нормально». Но вместо этого произнесла:
– Может быть. Я пока не уверена.
Лиза поставила вилку. Медленно, аккуратно. Положила на край тарелки.
– Мам. Если что-то случилось, не молчи. Ты всегда молчишь, а потом оказывается, что надо было не молчать.
Четырнадцать лет. Взрослые слова. Откуда в ней это? Не от Нины. Нина молчала всю жизнь.
А может, именно от Нины. Только наоборот.
На следующий день она позвонила Светлане. Светлана Морозова была из тех женщин, которые заполняют собой любую комнату. Громкий голос, широкие жесты, смех, от которого вздрагивают стаканы на столе. Они познакомились на детской площадке, когда Лизе было три, и с тех пор держали связь, хотя жизни давно пошли в разные стороны.
– Нинок! Рада слышать. Как дела?
– Свет, мне надо с тобой поговорить. Не по телефону.
– Ох. Ну давай в субботу. Приезжай, чай попьём.
В субботу Нина сидела на кухне у подруги и пыталась объяснить то, что слышала. Это оказалось труднее, чем она думала. Слова выходили путаные, неловкие. Она запиналась, теряла нить, начинала сначала.
Светлана слушала, хмурилась. Потом махнула рукой.
– Нин, ну ты что. Дима работает с этой конторой второй год. Нормальные люди, нормальные условия. Ты, наверное, чего-то не так поняла.
– Свет, я слышала точно. Они сказали: Морозов не разберётся.
– Мало ли. Может, про другого Морозова. Их знаешь сколько?
Нина замолчала. Она ожидала этого. Ожидала, что не поверят. Потому что кто она? Уборщица. Простушка, которая подслушала и решила, что поняла.
– Ладно. — Нина допила чай, сладкий, Светлана всегда кладёт три ложки. — Просто хотела предупредить.
– Ну предупредила. Спасибо, Нинок. Не бери в голову.
На остановке дул ветер. Пахло бензином и мокрой землёй. Автобус не шёл.
Нина думала о том, как легко стать невидимой. Не потому, что прячешься. А потому, что люди просто не смотрят в твою сторону.
Виктор никогда не смотрел.
Виктор Волков. Бывший муж. Они прожили вместе девять лет, и все девять Нина чувствовала себя мебелью в собственном доме. Не потому, что он кричал. Виктор не кричал. Он просто не замечал. А когда замечал, говорил одно и то же.
– Тебе не понять, Нин. Это не твоего ума дело.
Про работу, про деньги, про воспитание Лизы. Про всё, что выходило за границы кухни и стирки. Нина кивала. Потому что, может, он был прав? Может, и правда не её ума?
Был один случай, который она запомнила навсегда. Праздничный ужин у свекрови. За столом зашёл разговор, Нина что-то сказала. Даже не запомнила что, какую-то мысль, показавшуюся ей разумной. Виктор повернулся, посмотрел так, будто впервые увидел, и произнёс при всех:
– Нин, помолчи. Ты в этом ничего не понимаешь.
Свекровь кивнула. Никто не возразил. Нина опустила глаза в тарелку и за тем столом больше не сказала ни слова.
Развелись, когда Лизе исполнилось шесть. Виктор ушёл, забрал машину и телевизор. Нина осталась с дочерью, двумя комнатами и ощущением, что она действительно простушка. Что мир слишком сложный для неё, и лучше молчать.
Это ощущение держалось долго. Годами. Стало привычным, как холодный пол по утрам. Часть быта.
И вот теперь оно начало трескаться.
Артём Лебедев сидел в маленьком кабинете на втором этаже старого здания, которое когда-то было поликлиникой. Табличка на двери гласила: «Бесплатная юридическая консультация». Одна буква отвалилась и была приклеена обратно скотчем.
Нина нашла его в интернете. Набрала «юрист бесплатно помощь» и провела два вечера, читая отзывы. Большинство оказались пустышками. Но про этого человека кто-то написал: «Помог. Реально помог. Не бросил, хотя дело было тяжёлое».
Кабинет был тесный. На столе громоздились папки, из-за которых Артём выглядывал, как из-за баррикады. Высокий, худой, в очках с тонкой оправой и мятом пиджаке, заштопанном на локте.
– Так, смотрите, — он говорил быстро, листая фотографии с флешки. Снимки с того самого телефона, который «снимает как из-под воды». — Вот в чём штука. Если то, что вы рассказываете, правда...
– Правда.
Очки сползли ему на кончик носа. Он поднял глаза.
– Я не сомневаюсь. Мне нужно понять масштаб. Контракт, о котором шла речь... Он подписан?
– Не знаю. Думаю, пока нет. Они говорили «подпишем». Будущее время.
Артём потёр висок и откинулся на стуле. Стул скрипнул жалобно.
– Если контракт не подписан, у нас есть окно. Но нужно больше. Фотографии документов, записи разговоров. Что-то, что можно предъявить.
Нина кивнула.
– Вы понимаете, чем рискуете? — В его голосе не было покровительственного тона. Просто вопрос. — Если поймают, уволят. Это минимум.
– Понимаю.
– И всё равно?
За окном проехал трамвай. Стёкла дрогнули, по стене скользнули полосы света.
– Я много лет мою полы в этой конторе, — сказала Нина. Голос не дрогнул. — Много лет я невидимая. Никто при мне не запирает двери, не понижает голос. Потому что я никто. Уборщица. Простушка. Так, может, хоть раз это сыграет по-другому.
Артём снял очки, протёр их краем рукава.
– Ладно. Начнём.
Следующие две недели Нина жила двойной жизнью.
Утром всё было прежним. Ведро, швабра, «да, сейчас», «извините, я быстро». Опущенные глаза, движение вдоль стен. Никто не заметил перемены, потому что никто и раньше ничего в ней не замечал.
Но теперь она слушала. Не случайно, а осознанно.
Переговорная на третьем этаже использовалась ежедневно. Нина знала расписание уборки лучше любого менеджера. Приходила чуть раньше, задерживалась чуть дольше. Протирала подоконники медленнее обычного.
Телефон лежал в кармане халата. Камерой вверх.
Был момент, когда она чуть не попалась. Геннадий Павлович вышел из переговорной раньше обычного и едва не споткнулся о ведро. Посмотрел вниз. Нина почувствовала, как к горлу подступает жар, а ладони становятся мокрыми.
– А, это ты. Убери тут, — бросил он и прошёл мимо, не обернувшись.
Невидимость опять спасла.
За две недели накопились четыре фотографии документов, оставленных на столе после совещаний, и два обрывка разговоров, записанных через ткань кармана. Качество было скверным, но голоса узнавались.
Артём разбирал каждую находку тщательно.
– Вот, — он ткнул пальцем в экран. — Пункт 7.3 договора. Видите? «В случае несоответствия объёмов, заказчик вправе пересмотреть стоимость в одностороннем порядке». Это значит, что «ГрадСтройИнвест» может принять работу Морозова, а потом заплатить вдвое меньше. И формально будет прав.
– Это законно?
– Формально — да. По факту — ловушка. Морозов вложит деньги, материалы, людей. А потом ему скажут: мы тут пересмотрели, извини. И он останется с долгами.
Нина сжала руки на коленях. Пальцы были ледяные.
– Таких пунктов не один. Четыре штуки. Каждый отдельно выглядит безобидно. Но вместе... — Артём подбирал слово, — ...капкан.
По дороге домой в автобусе Нина смотрела в окно и думала о Светлане. О том, как та махнула рукой. «Ты, наверное, не так поняла». Подруга тоже считала её простушкой. Добрая Нинок, которая ничего не смыслит в серьёзных вещах.
Но Нина смыслила. Может, не в юридических формулировках. Но она понимала, каково это, когда тебе смотрят в глаза и обманывают.
А потом случилось то, чего она боялась.
Нина стояла у подоконника на третьем этаже, протирала раму. По коридору застучали каблуки. Ровно, как метроном.
Регина Фёдорова остановилась в двух шагах.
– Нина.
Она выпрямилась. Тряпка в руке, ведро у ног.
– Да, Регина Эдуардовна?
– Зайдите ко мне через пятнадцать минут.
Не вопрос. Не просьба. Утверждение. Каблуки застучали дальше.
Пятнадцать минут Нина простояла в подсобке, глядя на свои руки. Красные от воды и моющих средств. Ногти коротко стрижены. На правом запястье белел старый шрам от утюга, детская неловкость, которой стукнуло тридцать лет. Нина провела по нему пальцем и ощутила гладкую, чуть стянутую кожу.
Постучала ровно вовремя.
– Войдите.
Кабинет оказался большим и холодным. Кондиционер гнал ледяной воздух, хотя на улице было не больше двенадцати градусов. На столе стоял ноутбук, стакан с водой и ваза с искусственными цветами. От Регины пахло тем самым парфюмом: сладким, тяжёлым, который Нина запомнила с того дня у переговорной.
Регина сидела за столом. Сорок пять, острые скулы, идеальный маникюр. Она никогда не повышала голос. Это пугало сильнее любого крика.
– Садитесь.
Пластиковый стул оказался жёстким. Нина села на самый край.
– Как давно вы у нас?
– Восемь лет.
– Восемь лет, — повторила Регина, слегка кивнув. — Хороший срок. Вы аккуратная, тихая. Никогда не создавали проблем.
Пауза. Взгляд спокойный, изучающий.
– До недавнего времени.
Нина не шевельнулась.
– Охрана обратила внимание, что вы проводите лишнее время возле переговорных. Камеры зафиксировали, как вы фотографировали документы.
Тишина. Этажом ниже хлопнула дверь.
– Я могу объяснить... — начала Нина.
– Не надо. — Мягко. Почти ласково. — Объяснений мне не нужно. Я хочу предложить выбор.
Регина встала, обошла стол, села на его край, ближе к Нине. Запах парфюма стал гуще.
– У нас открылась позиция помощника менеджера хозяйственной части. Зарплата втрое выше вашей. Полное оформление, соцпакет, отпуск. Подходит?
Нина молчала.
– Взамен одна просьба. Удалите всё, что сфотографировали. И забудьте то, что слышали.
Тишина.
– Нина, вы умная женщина. Не притворяйтесь, что не понимаете.
«Умная женщина». Впервые за все годы. И от этой похвалы обожгло сильнее, чем от любого оскорбления.
– А если откажусь? — спросила Нина. Голос прозвучал ровно, спокойно.
Регина чуть наклонила голову.
– Давайте будем реалистами. Вы уборщица. Ни образования, ни связей. Станете рассказывать, что подслушали деловой разговор? Кто вам поверит?
Из глубины памяти всплыл голос. Мужской, равнодушный, привычный.
«Тебе не понять, Нин. Это не твоего ума дело».
Нина посмотрела на Регину. На безупречный маникюр, на костюм, на стакан воды с отблеском потолочной лампы. А потом опустила взгляд на собственные руки. Красные, с короткими ногтями. С тонкими запястьями и белым шрамом на правом.
Руки, которые годами мыли чужие полы. Которым говорили «тебе не понять». И которые две недели фотографировали документы, потому что поняли.
– Я подумаю, — сказала она и встала.
– Не думайте слишком долго. До конца недели.
Нина вышла из кабинета. Дошла до подсобки. Закрыла дверь и долго стояла, прижавшись спиной к стене. Край полки впивался в лопатку. Руки тряслись. Но не от холода.
Вечером она позвонила Артёму.
– Они знают. Камеры.
Молчание.
– Вы в безопасности? — спросил он.
– Мне предложили повышение. За молчание.
– Понятно. Что решили?
– Пока ничего.
Было слышно, как он барабанит пальцами по столу.
– Я не стану говорить, что делать. Это ваш выбор, и он дорого обойдётся. Если пойдёте до конца, помогу. Но легко не будет.
Нина сидела на краю кровати. В соседней комнате Лиза стучала по клавишам, делала уроки.
– Копии у вас есть? Фотографий, записей?
– Скинула всё на почту. На всякий случай.
– На всякий случай, — повторил Артём. — Вы точно простушка, Нина.
Она не поняла, шутка это или нет. Но впервые слово не кольнуло.
Лиза зашла через час. Босиком, в старой футболке, которая была ей велика. Подтянула колени к подбородку, устроилась на краю материной кровати.
– Ты опять не в себе.
– Я в себе, Лиз. Просто думаю.
– О чём?
Нина посмотрела на дочь. Светлые глаза, веснушки россыпью по щекам, нахмуренный лоб.
Как объяснить четырнадцатилетней, что мир иногда ставит перед выбором, где нет правильного ответа? Где любой путь ведёт через потерю?
– На работе предложили повышение, — сказала Нина.
– Серьёзно? Мам, круто. Зарплата?
– Втрое больше.
– Ого. И что?
– Есть условие.
Лиза перестала щуриться. Посмотрела прямо.
– Какое?
– Не могу рассказать.
– Мам.
– Лиз, правда не могу.
Часы на стене отсчитывали секунды.
– Ты ведь не согласишься, да? — тихо сказала Лиза.
Нина не ответила. Но дочь уже знала.
Два дня она ходила на работу как обычно. Полы, стёкла, мусорные корзины. На третий этаж не поднималась.
Регина не напоминала. Просто проходила мимо. И каждый раз Нина ощущала на себе её взгляд, холодный, как сквозняк из щели в раме.
Вечером вторника, когда Лиза уснула, Нина открыла ноутбук. Нашла адрес журналиста из городской газеты. Год назад он написал расследование о застройщике, который обманул людей. Ренат Захаров.
Письмо получилось коротким. Ни эмоций, ни жалоб. Только факты: что слышала, когда, какие документы видела. Прикрепила фотографии и аудио.
Перед тем как нажать «отправить», Нина долго сидела, глядя на мигающий курсор. В квартире было тихо. Часы на стене. Далёкое бормотание соседского телевизора.
Она подумала о Лизе. Какой пример она подаёт дочери. Подумала о Светлане, которая не поверила. О Дмитрии Морозове, который вот-вот подпишет контракт с ловушкой внутри. О Викторе и его «тебе не понять». О Регине и её «кто вам поверит».
Нажала «отправить».
Экран моргнул. «Письмо отправлено».
Нина закрыла ноутбук, пошла на кухню и поставила чайник. Руки не тряслись. Странное было ощущение: не радость и не облегчение, а пустота, в которой можно выпрямиться в полный рост.
Всё произошло быстро.
Захаров позвонил на следующий день. Голос деловой, цепкий. Два десятка вопросов за десять минут. Попросил о встрече.
На встрече присутствовал Артём. Захаров, крупный мужчина с блокнотом и диктофоном, смотрел на Нину с выражением, которое она видела у людей всю жизнь. Лёгкое, почти рефлекторное удивление.
– Вы уборщица?
– Да.
– И собрали всё это сами?
– Да.
Он переглянулся с Артёмом. Вернулся к Нине.
– Материала достаточно. Но после выхода статьи ваша жизнь на той работе закончится.
– Знаю.
– Готовы?
Нина вспомнила подсобку. Перевёрнутое ведро вместо стула. Бутерброд с сыром на обед. Старый телефон с потрескавшимся экраном. Годы невидимости. Годы «простушки».
– Готова.
Статья вышла в пятницу. Онлайн-версия набрала несколько тысяч просмотров за первые сутки.
«ГрадСтройИнвест» попал под проверку. Контракт с Морозовым заморозили. Геннадий Павлович дал комментарий газете: «Провокация и домыслы». Регина комментировать отказалась.
Нину уволили в понедельник. Формулировка: «нарушение трудовой дисциплины». Дали двадцать минут на сборы.
Вещей набралось немного. Сменная обувь, кружка, пакет с тряпками, которые покупала за свой счёт. Нина сложила всё, прошла через проходную. Толик кивнул. Она кивнула в ответ.
На улице шёл мелкий дождь. Асфальт блестел. Нина стояла у входа в «Меридиан» с пакетом в руке и не знала, куда теперь.
Телефон зазвонил. Артём.
– Нина, я подал иск. Формулировка незаконная, докажу. Потерпите немного.
– Спасибо.
Она повесила трубку. Постояла, подставив лицо дождю. Капли были мелкие, холодные, оседали на щеках, как мокрая пыль.
Телефон зазвонил снова. Светлана.
– Нинок. — Голос был другой. Не бодрый. Тихий, с хрипотцой. — Нинок, прости меня. Дима прочитал статью, поехал к юристу. Тот проверил контракт. Всё как ты говорила, Нин. Один в один. Если бы не ты...
Светлана не договорила. Замолчала, шмыгнув носом.
– Свет. Не надо. Нормально всё.
– Нет. Не нормально. Я не поверила тебе. Подумала, что ты...
– Что не пойму?
Тишина в трубке.
– Ничего, Свет. Привыкла.
Без обиды. Просто факт.
Прошёл месяц.
Артём выиграл дело. Суд признал увольнение незаконным, выплатили компенсацию. Небольшую, но на несколько месяцев хватило.
Работу Нина нашла не сразу. Две недели рассылок, собеседований. На неё смотрели с тем же лёгким удивлением. Уборщица? И что вы умеете?
На одном собеседовании всё оказалось иначе. Центр помощи «Ступеньки», маленькая организация в старом двухэтажном здании на окраине. Руководительница, женщина лет пятидесяти с уставшими глазами и тёплым рукопожатием, читала про Нину в газете.
– Нам нужен администратор. Документы, звонки, приём посетителей. Зарплата скромная. Но мне нужен человек, которому не всё равно. Мне кажется, вы такой человек.
Нина вышла оттуда с ощущением, которое не могла назвать. Не радость. Скорее, пространство. Как будто комната, в которой она прожила всю жизнь, оказалась просторнее, чем казалось.
В первый рабочий день она пришла на полчаса раньше. Привычка. Сидела за столом, перебирала папки, привыкала к мысли, что этот стол теперь её.
Зазвонил телефон.
– «Ступеньки», добрый день, — сказала Нина. Голос ровный. Не тихий.
На том конце неуверенно кашлянули.
– Здравствуйте. Мне сказали, что вы помогаете. Я не знаю, к кому ещё обратиться...
– Расскажите. Я слушаю.
И она слушала. Всем телом. Так, как умеют только те, кого годами не слышали.
Вечером Лиза сидела на кухне с тетрадями. Нина стояла у плиты.
– Мам, — сказала Лиза, не отрываясь от задачи.
– М?
– Тебя на работе как зовут? По имени-отчеству?
Нина обернулась.
– По имени-отчеству.
– Круто.
Лиза вернулась к уравнениям. Нина помешивала гречку и смотрела на стену. Висел старый календарь с котятами, забытый ещё с марта.
Она вспомнила то первое утро. Пять сорок, темнота, холодные носки на ногах. Лоб, прижатый к стеклу. Секунды тишины, которые она считала, потому что больше считать было нечего.
Сейчас на кухне было не тихо. Лиза шуршала страницами. Часы тикали. За стеной бормотал соседский телевизор. Гречка мерно булькала.
Нина сняла со спинки стула свою старую сумку. Обычно она застёгивала все молнии. Все до единой, каждый вечер. Привычка, от которой никак не удавалось избавиться.
Сегодня не застегнула.
Достала пачку печенья, купленного по дороге. Положила перед Лизой.
– О. Спасибо, мам.
Нина кивнула и вернулась к плите. Гречка была почти готова. За окном фонарь у подъезда горел ровно, не мигая.
Видимо, починили.