— Кровать эту вашу скрипучую на свалку выкинем.
Жанна по-хозяйски прошлась по комнате. В её руках звонко щёлкнула жёлтая строительная рулетка. Металлическая лента со свистом вытянулась вдоль выцветшего плинтуса, упёрлась в ножку старого шкафа и с треском смоталась обратно.
— Сюда отлично встанет компьютерный стол, — рассуждала родственница, деловито оглядывая углы.
— Угловой возьмём, чтобы монитор большой влез. Шкаф-купе закажем до самого потолка. Ну а ты, Зинаида, переберёшься в маленькую комнату к Ленке. Вам двоим много ли надо? Старикам вообще покой нужен, а тут окна на проспект.
Лена остановилась в дверном проёме с пластиковым подносом в руках. На тарелке остывала протёртая каша. На кровати, сливаясь с серым одеялом, слабо прикрыла глаза её больная мать.
Лена тяжело опустила поднос на край комода. В висках привычно застучало. Мать не вставала уже почти два года. За всё это время родной брат Лены, муж этой предприимчивой женщины, появился тут ровно дважды. Первый раз принёс пакет яблок и пожаловался на дорогое обслуживание машины. Второй раз заехал за стремянкой, выпил чаю, посетовал на тяжёлую жизнь и исчез. Всю заботу, памперсы, лекарства, бессонные ночи и бесконечные походы по врачам Лена тянула одна.
— Ты ничего не перепутала? — хрипло спросила Лена.
Жанна обернулась. На её лице появилась снисходительная улыбка человека, который заранее готов к чужой неразумности.
— Ой, только не начинай этот свой концерт про святую сиделку, — отмахнулась она.
— Мы с Сашей всё прекрасно понимаем. И ценим. Но давай смотреть на вещи реально.
— На какие вещи?
— На квадратные метры, Ленуся, — Жанна упёрла руки в бока, плотная водолазка натянулась на груди.
— Даньке поступать скоро. Ему тут до института на автобусе две остановки. А от нас с окраины он полтора часа трястись будет. Парень растёт, ему условия нужны. Данька — родной внук, между прочим. Мой Саша — прямой наследник. Так что половина этой двушки по закону наша. Мы просто хотим занять свои квадраты чуть пораньше. Чего тянуть? Зачем эти формальности?
Лена потёрла уставшие глаза. Ей безумно хотелось просто закрыть дверь, выставить эту уверенную женщину за порог, но Жанна стояла прочно, как гранитный памятник чужой наглости.
— То есть, вы решили живого человека из её же комнаты выселить, чтобы мальчику было где в стрелялки играть? — уточнила Лена, кивнув на мать.
— Ему учиться надо! — возбухнула Жанна, всем видом показывая, как её оскорбляет такое непонимание.
— А Зинаиде всё равно где лежать. Из маленькой комнаты до туалета даже ближе идти. Я же о ней забочусь! И вообще, не делай из меня монстра. Мы с Сашей не чужого просим. Мы своё берём. Мы на это право выстрадали.
— Выстрадали право на мамину квартиру? — Лена горько усмехнулась.
— Да, выстрадали! — голос Жанны сорвался на звенящие ноты, в нём проснулась застарелая, настоящая обида.
Она шагнула ближе к Лене, рулетка в её руках нервно щёлкала.
— Ты-то тут всегда в тепле сидела! Под маминым крылышком. А мы с Сашкой мотались по съёмным углам. Ты помнишь, как мы в подвале жили на Можайке? Там плесень по стенам шла! Мы на одних макаронах пустых сидели, чтобы первую ипотеку взять.
Жанна распалялась всё больше. Её убеждения формировались годами. Она искренне верила, что жизнь обошлась с ней несправедливо, а Лене всё досталось даром.
— Мой муж на двух работах спину рвал! — чеканила Жанна, тыча пальцем в сторону Лены.
— Я в декрете ночами курсовые студентам писала, чтобы Даньке зимние ботинки купить. Мы каждую копейку зубами выгрызали. Сашка здоровье на заводе оставил. А ты? Ты жила на всём готовеньком. За коммуналку мать платила. Продукты мать покупала. Тебе не пришлось зубы на полку класть.
— Жанна, прекрати кричать, — тихо попросила Лена, глядя, как мать на кровати тревожно заворочалась.
— А я не кричу, я правду говорю! — не унималась невестка.
— Правда глаза колет? Мы своё благополучие потом и кровью заслужили. И теперь, когда пришло время делить наследство, я не позволю Сашку обделить. Он сын. Он имеет право на нормальную жизнь. Хватит, настрадался.
Лена смотрела на эту женщину и вдруг поняла: Жанна действительно в это верит. Она не играет. Она соорудила в своей голове целый алтарь собственных страданий, на котором они с мужем — святые мученики, а Лена — ленивая приживалка.
— Значит, настрадались, — ровно повторила Лена.
— Да!
— На макаронах сидели.
— Именно! И поэтому половина квартиры наша. Завтра я пришлю ребят, они мебель вынесут. И не вздумай палки в колёса вставлять.
Лена отвернулась к окну. За стеклом по серому асфальту ехали машины. Она вспомнила вчерашнюю ночь, когда матери стало плохо. Вспомнила запах лекарств, который намертво въелся в кожу рук. Вспомнила, сколько стоит пачка хороших впитывающих пелёнок, и как она сама уже полгода ходит в одних и тех же растоптанных кроссовках, потому что вся зарплата уходит на аптеку.
— А ты знаешь, Жанна, сколько стоит месяц нормального ухода за лежачим больным? — спросила Лена, не оборачиваясь.
— Это ваш дочерний долг! — тут же отбрила Жанна заученной фразой.
— Дочери должны ухаживать, это природа. А имущество делится поровну.
— Поровну, — Лена кивнула.
Она медленно повернулась к невестке. Никакой злости уже не было. Была только бескрайняя, как зимнее поле, усталость.
— Рулетку спрячь, Жанна. Тебе тут измерять нечего.
— Это мы ещё посмотрим!
— Нет. Это ты сейчас позвонишь своему мужу-страдальцу, — Лена сделала шаг вперёд.
— Доставай телефон. Звони Саше.
Жанна настороженно прищурилась, инстинктивно прижимая сумку к боку.
— Зачем это? Он на смене, занят человек.
— Звони, я сказала, — голос Лены лязгнул металлом, от которого Жанна даже немного отшатнулась.
Невестка недовольно дёрнула плечом, достала телефон и нажала вызов. В трубке долго шли гудки. Наконец раздался хриплый голос брата:
— Да, Жан, чего тебе? Я же просил не дёргать.
— Включи громкую связь, — скомандовала Лена.
Жанна, сама не понимая почему, подчинилась и ткнула в экран.
— Саш, это Лена, — чётко проговорила она в микрофон.
— О, Ленусь, привет. Как там мама? — голос брата стал заискивающим, суетливым.
— Мама так же. Слушай внимательно, брат. Твоя жена сейчас стоит посреди маминой комнаты с рулеткой. Собирается мою кровать на свалку выносить. Говорит, Даньке стол нужен. Говорит, вы настрадались и пришли забирать свою законную половину.
На том конце повисла тяжёлая пауза. Было слышно, как на фоне гудит какой-то станок или вытяжка.
— Саш, ты ей скажешь, или мне самой? — спросила Лена.
— Жан... ты чего туда попёрлась? — выдавил брат.
— Как чего?! — возмутилась Жанна в телефон.
— Саш, ты сам говорил, что надо решать вопрос! Что Даньке жить негде! Я пришла договариваться!
— Саш, — Лена перебила невестку.
— Расскажи своей героической жене, где вы взяли деньги на первый взнос за ту самую квартиру на Можайке. Десять лет назад.
Жанна замерла. Её лицо вдруг потеряло всю ту воинственную краску, с которой она вещала о своих подвигах.
— Какой взнос? Мы кредит брали... потребительский... Сашка пять лет за него расплачивался, — сбивчиво проговорила она, глядя то на телефон, то на Лену.
— Саш? — настойчиво повторила Лена.
В трубке кто-то тяжело закашлялся.
— Ну... Жан... там такое дело, — голос мужа стал тонким, жалким.
— Мне тогда в банке отказали. Зарплата серая была. Я к матери пришёл.
— И что мать? — Лена не собиралась его отпускать.
— Мать... ну, мама свои сбережения отдала. И ещё дачу продала, дедову. Три миллиона вышло.
Жанна стояла ни жива ни мертва. Она смотрела на динамик телефона так, будто оттуда выползла ядовитая змея.
— А какой был уговор, Саш? Расскажи жене. Вы же всё сами, с нуля. Ни копейки ни у кого не взяли. Расскажи про уговор.
— Жан... я тогда матери расписку написал у нотариуса, — брат говорил всё тише.
— Что я в счёт этих денег... ну... отказываюсь от любой доли в этой квартире. В пользу Лены. Мама так сказала: тебе старт сейчас, а Ленке жильё потом.
— Ты... ты отказался? — прошептала Жанна.
— Ты же мне сказал, что мы в кабалу влезли у бандитов! Я три года в одних сапогах ходила! Я на рынке картошку гнилую покупала и обрезала, чтобы мы этот долг закрыли!
— Жан, ну я же эти деньги в ремонт пустил! В машину! Нам же жить надо было! — заныл в трубке Саша.
— Я хотел как лучше... Я думал, мать ещё поживёт, а там видно будет...
Лена протянула руку и сбросила вызов. Экран погас.
В комнате остались только двое. Жанна больше не выглядела победительницей, пришедшей за законной добычей. Вся её картина мира, в которой она была страдалицей, тащившей на себе бедного, обделённого мужа, рухнула в одну секунду. Оказалось, что её муж просто трус, который взял деньги у матери, просадил их на свои нужды, а жену заставил экономить на еде, прикрываясь мифическими долгами.
Она медленно опустила телефон в карман. Строительная рулетка выскользнула из ослабевших пальцев и с глухим стуком упала на пол.
— Так что, Жанна, — Лена наклонилась, подняла жёлтую рулетку и протянула невестке.
— Метров здесь ваших нет. И страданий ваших здесь нет. Иди домой. У тебя к мужу, кажется, накопились вопросы.
Жанна взяла рулетку. Она не стала ни ругаться, ни грозить участковым. В её глазах плескалось такое горькое разочарование в собственной жизни, что Лене на секунду стало её жаль.
Не сказав ни слова, невестка развернулась и пошла по коридору. В прихожей скрипнула половица, хлопнула входная дверь.
Лена подошла к комоду, взяла остывшую тарелку с кашей. Мать на кровати открыла глаза и слабо, едва заметно кивнула. Жизнь продолжалась, и теперь в этой жизни точно не было места чужим иллюзиям.
