Алексей узнал в субботу утром.
Надя вышла из ванной — бледная, с мокрыми глазами — и села на край кровати. Он сразу понял: что-то случилось. Отложил телефон, сел рядом.
— Ты чего?
— Лёш... — голос у неё дрогнул. — Я беременна.
Он помолчал. Потом спросил глупо:
— Точно?
— Точно. Тест показал. И к врачу сходила. Семь недель.
Они поженились месяц назад. Ему только-только стукнуло двадцать, ей — девятнадцать. Познакомились в техникуме, закрутилось быстро — любовь, свидания, планы. Родители с обеих сторон качали головами: «Рано, рано». Но они никого не слушали. Расписались скромно, без банкета. Сняли комнату в деревянном доме на краю села. Он работал на пилораме, она — на почте. Денег — в обрез. Зато — вместе, зато — своя жизнь.
А тут такое.
Надя смотрела на него испуганно. Ждала — что скажет.
Алексей взял её за руку. Рука была холодная, дрожала.
— Ну и хорошо, — сказал он тихо. — Значит, будет у нас пацан.
— Откуда ты знаешь, что пацан?
— Чувствую.
Она заплакала — но теперь уже от облегчения. Прижалась к нему. Он гладил её по голове и думал, что надо будет завтра же идти к мастеру, просить дополнительные смены.
Через три дня приехала тёща — Зинаида Петровна, женщина громкая, решительная, привыкшая, чтобы всё было по её. Вошла в комнату, огляделась — обои старые, мебель чужая, на плите кастрюля с макаронами. Села на табуретку, сложила руки на коленях.
— Значит, так, — сказала она, глядя на Алексея. — Я тебе, Лёша, по-матерински скажу. Ты парень хороший. Но ты ребёнок ещё сам. Тебе двадцать лет. Образования нет. Квартиры нет. Денег нет. Как ты семью кормить будешь? На свою пилораму? Там зарплата — слёзы.
— Зинаида Петровна... — начал он.
— Подожди. Я не закончила. — Она подняла ладонь. — Надя моя дочь. Я за неё переживаю. Вам надо было подождать. Пожить для себя. Встать на ноги. А вы сразу — ребёнок. Куда торопиться-то?
Надя сидела у окна, сжавшись в комок.
— Мам...
— А ты помолчи. — Зинаида Петровна даже не обернулась. — Я с мужем твоим разговариваю.
Алексей встал. Он был высокий, широкоплечий — порода северная, крепкая. Но сейчас стоял перед тёщей как школьник перед директором. И голос у него был негромкий, но твёрдый.
— Зинаида Петровна, — сказал он. — Вы меня выслушайте теперь.
Тёща удивлённо подняла брови.
— Я вас уважаю. Вы Надю вырастили, подняли. Спасибо вам. Но про «подождать» — это вы зря. Чего ждать? Лучших времён? А когда они наступят, лучшие времена? В тридцать? В сорок? Я на пилораме у мужиков спрашивал — они всю жизнь ждали. Один ждал, пока квартиру дадут, — не дали. Другой ждал, пока начальником станет, — не стал. Третий ждал, пока дети вырастут, чтобы пожить для себя, — а они выросли и разъехались, и жить уже не для кого.
Он перевёл дыхание.
— Жизнь — она сейчас. Вот сегодня. Вот Надя. Вот ребёнок наш. Если я сейчас испугаюсь и скажу: давайте подождём, — то я потом всю жизнь буду ждать. И никогда не решусь. Понимаете?
Зинаида Петровна молчала. Смотрела на него долгим, тяжёлым взглядом.
— Красиво говоришь, — сказала наконец. — Посмотрим, что ты через год запоешь. Когда недосып начнётся. Когда деньги кончатся. Когда Надя устанет.
— Посмотрите, — согласился Алексей. — Я не против. Вы приезжайте. Через год. Через два. Через пять. Я вас за стол посажу. И скажу: Зинаида Петровна, а чайку-то? С пирогами?
Тёща поджала губы. Встала. Пошла к двери. У порога обернулась:
— Надя, я в гостинице остановлюсь. Позвони.
И вышла.
Надя бросилась к Алексею, обняла.
— Лёш, ты как с ней... Она же...
— Нормально, — сказал он и усмехнулся. — Перебесится. Она за тебя боится. Это правильно. А я за нас не боюсь.
Отец Алексея отреагировал иначе.
Он пришёл на пилораму в обеденный перерыв. Сел на штабель досок, закуривать не стал — бросил, — просто сидел и смотрел, как сын обтёсывает брус.
— Слыхал, — сказал он. — Внук у меня будет.
— Будет, — сказал Алексей, не отрываясь от работы.
— Мать плачет. Говорит — рано. Говорит — сами ещё дети.
— Мать всегда плачет. Она когда я в первый класс пошёл — тоже плакала. И когда в техникум уезжал — плакала. Это она от любви.
Отец помолчал. Потом сказал:
— А ты помнишь, как мы жили, когда ты родился?
Алексей отложил рубанок. Вытер пот.
— Помню. Ты в леспромхозе работал. Мать в школе уборщицей. Жили в общежитии. Потом этот дом построили.
— Вот именно. Я в двадцать два отцом стал. Тоже говорили: рано. Тоже крутили у виска. И ничего. Выжили. Дом вон стоит до сих пор.
Отец встал, подошёл ближе.
— Ты, Лёшка, одно запомни. Трудно будет. Очень трудно. Но это ничего. Страшно — когда легко. Когда всё время ждёшь чего-то. Вот это по-настоящему страшно. А когда дело делаешь — детей растишь, дом строишь, — тогда и устаёшь, и спишь крепко. И совесть чистая. Понял?
— Понял, — сказал Алексей.
Отец хлопнул его по плечу и пошёл к выходу. Уже у двери обернулся:
— И это... Дров я вам привезу. На зиму. У вас печка-то тянет?
— Тянет.
— Ну и славно.
Сын родился в марте. Назвали Егором. Кричал громко, спал плохо, рос быстро. Надя осунулась, похудела, но светилась вся изнутри — такая тихая, упрямая радость.
Алексей ушёл с пилорамы. Устроился на вахту — нефтепровод, север. Месяц там, месяц дома. Деньги другие. В комнате стало тесно — переехали в половину дома, побольше. Потом начали строить свой.
Зинаида Петровна приехала, когда Егору исполнился год. Вошла в дом — чистый, уютный, на столе обед, на плите борщ, ребёнок в манеже играет. Села на диван. Долго молчала. Потом сказала:
— Ну, зятёк... Чайку-то? С пирогами?
Алексей улыбнулся и пошёл ставить чайник.
Прошло десять лет.
У Алексея и Нади трое детей: Егор, Катя и маленький Ваня. Свой дом. Хозяйство. Алексей — мастер на нефтепроводе, уважаемый человек. Надя открыла небольшой магазинчик в селе — ткани, нитки, товары для рукоделия.
Недавно к ним заехал старый приятель Алексея — Серёга, с которым они вместе в техникуме учились. Серёга всё ждал «лучших времён». Не женился. Квартиру не купил. Работал то там, то здесь. Сидели на веранде, пили чай. Серёга смотрел на детей, которые возились во дворе, на дом, на огород.
— Слушай, Лёх, — сказал он задумчиво. — А вот как ты решился-то? В двадцать лет — семья, ребёнок? Я всё не мог. Всё думал: рано. Не готов.
Алексей посмотрел на него и ответил:
— Понимаешь, Серёга... Готов не бывает никто. Ни в двадцать, ни в тридцать, ни в сорок. Если ждать, когда будешь готов, — никогда не решишься. Я просто понял одну вещь: «лучшие времена» не наступают. Их нет. Есть только сейчас. И надо жить сейчас. С работой, с деньгами, без денег, как есть. Жизнь — она не черновик. Переписывать не дадут.
Он отхлебнул чаю.
— Я когда Егорку первый раз на руки взял, я понял: вот оно. Вот зачем я здесь. Всё остальное — суета. И знаешь, я ни разу не пожалел. Ни разу.
Серёга долго молчал. Потом сказал тихо:
— А я, получается, всё жду. Уже десять лет жду. И ничего.
— Переставай ждать, — сказал Алексей просто. — Начинай жить.