Поезд притормозил, я выглянула в тамбур, проводница кивнула, и на платформу из всего состава вышла одна я.
Расписание на стене вокзальчика обрывалось прошлым годом. Дальше его никто не менял, потому что менять, по сути, некому.
Я давно собиралась проехать на север по Печорской магистрали. Это та самая дорога, которую в сороковые годы строили заключённые, чтобы вывозить воркутинский уголь. Города и посёлки тут нанизаны на рельсы, как бусины. Только половина бусин с нитки уже осыпалась.
И вот что меня поразило сильнее всего. Поезд по этим рельсам идёт до сих пор. А выходить из него почти некому.
Я составила свой список из семи точек. Не для того, чтобы пощекотать нервы, как любят сталкеры, а чтобы посмотреть, как живёт страна там, где жизнь, кажется, выключили рубильником. Поехали.
Абезь
Первая остановка, и сразу в горло комок. На правом берегу реки Уса стоит одноэтажный посёлок, где сейчас прописано меньше четырёхсот человек. А когда-то тут гудел целый лагерный мир.
В Абези отбывали срок философ Лев Карсавин, искусствовед Николай Пунин, первая жена композитора Прокофьева. За окраиной, за дренажной канавой, лежит лагерное кладбище. Больше тысячи шестисот безымянных холмиков с металлическими колышками вместо имён.
Поезд тут по-прежнему останавливается на станции Пост-Абезь. Стоянка минута. Местные говорят, что когда-то составы стояли подольше, а теперь машинист будто торопится проскочить это место.
Я зашла в маленький музей ГУЛАГа, который открыт в здании бывшей школы-интерната. Его держат на голом энтузиазме два человека, по сути сторожа памяти. Раньше сюда ехали делегации из Литвы, Германии, даже из Австралии. Теперь поклониться приезжают пять-шесть человек в год.
Сивомаскинский
Дальше на юг, тоже на берегу Усы, стоит Сивомаскинский. До 1993 года это был посёлок городского типа, со своим гонором и статусом. Потом статус сняли, и началось то же, что и везде на этой ветке.
Станция называется красиво, Сивая Маска. Поезд Воркута, Адлер тормозит здесь на пять минут утром. Пять минут на целый посёлок.
Что меня зацепило? Тишина. В средней полосе даже в глухой деревне есть фоновый шум: собака, трактор, телевизор за стеной. Здесь воздух будто ватный. Слышно только, как ветер шуршит по тундре да гудят провода.
Если сравнить с подмосковной заброшкой, куда я когда-то ездила, разница огромная. Там запустение мокрое, заросшее борщевиком. Тут оно сухое, выбеленное морозом и ветром. Как будто время не сгноило посёлок, а заморозило.
Елецкий
А вот Елецкий обмануть себя не дал. Я приехала и сразу полезла проверять цифры. Население посёлка на 2024 год, по официальным данным, 295 человек.
Двести девяносто пять. На посёлок, который строился под железную дорогу и обслуживание грузов в полусотне километров к югу от Воркуты.
Тут до сих пор есть железнодорожная станция. По рельсам идут грузовые с углём, проходят пассажирские. Из вагона видно ряды пятиэтажек, и в половине окон чернота.
Местные объясняют просто. Закрылась шахта, исчез смысл. А смысла без шахты тут нет, потому что тундра вокруг работы не даёт. И люди потянулись на материк, как говорят на Севере про всё, что южнее.
Хальмер-Ю
Это самая жуткая точка маршрута, и сюда поезд уже не довезёт. Я честно говорю заранее: добраться можно только с местными на подготовленной машине по тундре, и то по погоде. Регулярного транспорта нет.
Название с ненецкого переводится примерно как «река в долине смерти». В лучшие годы тут жило больше семи тысяч человек. Работала шахта.
В 1993 году шахту решили закрыть. Расселение прошло страшно: рассказывают, что под конец вышибали двери и людей буквально загоняли в вагоны, чтобы вывезти в Воркуту.
А в 2005 году по руинам посёлка отработала стратегическая авиация. Бомбардировщик выпустил три ракеты по бывшему дому культуры. На борту, как писали, находился президент страны. Вот такой финал у населённого пункта: сначала бросили, потом использовали как мишень.
Стоять там тяжело. Не из-за разрухи даже, а из-за ощущения, что отсюда выскоблили саму идею жизни.
Цементнозаводский
Возвращаюсь ближе к Воркуте, на её знаменитое кольцо. Это цепочка шахтёрских посёлков вокруг города, когда-то связанная и дорогой, и железной веткой.
Цементнозаводский прилепился к посёлку Северный. Его породил цементный завод в двенадцати километрах. В восьмидесятые тут жило около шести тысяч человек. Сейчас от силы около тысячи.
Знаете, что страшнее пустого дома? Дом, где живая половина и мёртвая под одной крышей.
Я видела пятиэтажку, где в одном подъезде горит свет и сушится бельё, а соседний заколочен и выморожен насквозь. На Севере есть негласное правило: если дом расселился больше чем наполовину, последних жильцов переселяют в соседний, а здание отключают от тепла. И оно встаёт мёртвым памятником посреди живого двора.
Промышленный
Дальше по кольцу был посёлок при шахте «Центральная». Я говорю «был», потому что от Промышленного осталась, по сути, тундра с торчащими коробками.
Сюда меня вёз местный житель Андрей, каких на кольце много: они подрабатывают, катая редких любопытных вроде меня. По дороге он травил байки про рыбалку и кивал на пустые остовы: «А тут школа была. А вон там магазин».
Регулярные маршрутки сюда не ходят. Кольцо разомкнулось: автобусы добегают только до Северного и Воргашора, между которыми жилых посёлков уже не осталось.
Самое тихое место, которое я видела за всю поездку. Даже ветер тут какой-то приглушённый.
Воргашор
И последняя точка, на контрасте. Воргашор формально жив. Тут несколько тысяч человек, ходят маршрутки от воркутинской площади Металлистов, работает магазин.
Но именно здесь острее всего чувствуется соседство жизни и смерти. Заброшенный дом впритык к обитаемому тут обычное дело.
Я зашла в брошенный дом культуры. Актовый зал выгорел, на втором этаже сохранилось получше. На фасадах кое-где висят советские вывески, которые никто не снял.
В центре посёлка стоит памятник углю. Просто глыба, как символ того, ради чего сюда вообще пришли люди. Угля стало невыгодно столько добывать, и символ остался стоять над полупустым посёлком.
Так почему же поезд ещё ходит?
Я ехала обратно и думала об этом всю дорогу. Ответ оказался прозаичным. Дорога живёт не ради посёлков, а ради груза. По этим рельсам по-прежнему гонят уголь на «Северсталь» в Череповец, состав за составом.
Люди тут как бы попутный груз. Пока идёт уголь, идёт и пассажирский. Остановится уголь, и расписание на стене обвалится уже окончательно, не на год назад, а навсегда.
Я вышла из вагона на одной из этих платформ совсем одна. И знаете, что я поняла? Эти места не страшные. Они честные. Они показывают, что бывает, когда смысл уходит, а инфраструктура по инерции ещё держится.
Поезд сюда пока ходит. Я искренне советую успеть проехать этой дорогой, пока есть что увидеть из окна. Потому что таких мест на карте страны становится всё меньше, и не потому, что туда возвращаются люди.