Все главы здесь
Глава 15
Лукерья еще не сразу оторвалась от младенца. Сидела, прижав девочку к себе, слушала — не ушами даже, а всем телом — как та дышит, как редкий сперва, прерывистый вдох понемногу становился ровнее, глубже, будто жизнь в ней нехотя, но все-таки соглашалась остаться.
Только когда грудка начала подниматься уже без задержек, когда цвет лица стал живее и в дыхании пропал тот страшный свист, от которого у бабки до сих пор холодело сердце и все нутро, Лукерья подняла глаза и негромко позвала:
— Лизка… а ну подь-ка сюды.
Лиза тут же шагнула ближе — не торопясь, не суетясь, словно к святыне. Руки у нее дрожали, но взгляд был собранный, внимательный.
Лукерья осторожно передала ей девочку и сказала строго, так, как в деревне говорили о самом дорогом:
— Гляди-кось за ей пуще глаза своева. Ни на шаг не отходи. Как за зеницей ока береги, слыхала ить? Чи ни?
Лиза приняла Катеньку, крепче прижала к себе, будто боялась, что та может выскользнуть, и закивала сразу, зачастила:
— Понявши, понявши, бабка Лукерья. А то как жа! Знамо дело. Не отойду, не отойду! Вот те крест! Да и куды ж мене рыпатьси-то? От тута и есть моя жисть.
Она кивнула на светелку, где агукали ребятишки.
Потом, помолчав миг, будто спохватившись, тихо спросила:
— Бабусенька, а как кликать-то ея? Имя дала Настя аль ишо нет?
Лукерья не ответила сразу. Она повернулась к кровати, где лежала Настя — бледная, уставшая, но с таким взглядом, какого у нее не было еще никогда. Взгляд этот держался за ребенка, хоть та уже была не на ее руках.
— Ну что, мамка, — сказала бабка негромко, но с уважением. — Как кликать будем девку-то твою? Имя-то дала аль ишо думаешь?
И в этой простой фразе Настя услышала признание от самой бабки: она теперь не просто баба, а мать, ответственная не только за жизнь своего дитяти, но и за имя, с которым эта жизнь пойдет дальше.
Настя лежала, почти не двигаясь. Губы у нее побелели, голос был слабый, будто шел не из горла, а откуда-то глубже.
— Катериной… — выдохнула она едва слышно. — Катей кликайте.
И будто камешек в воду упал — слово простое, а круги пошли такие, что не остановить.
Лиза вздрогнула всем телом. На миг даже не поняла, что именно сказала Настя, а потом смысл дошел — больно и сладко разом. Руки у нее задрожали сильнее, она прижала младенца к груди крепче, боясь уронить, и глаза у нее вдруг наполнились слезами — не тихими, не сдержанными, а такими, что сами покатились, не спрашивая.
Катя. Катенька. Катюша. Ее дочка. Еще совсем недавно дышала, смеялась, сердилась…
Лиза отвернулась было к стене, чтобы никто не видел, как у нее дрогнул подбородок, но не выдержала, всхлипнула и торопливо, сбивчиво прошептала:
— Господи… да ты ж гля… Катя… у нас снова есть. Катюша.
Слезы текли, а улыбка все равно проступала — странная, тихая, благодарная. Будто не отняли у нее прошлое, а бережно дали ему продолжение. Не замену — нет. Но память, отзвук, теплый след.
— Благодарствую тебе, Настенька… — сказала она сипло, не глядя, будто боялась, что если посмотрит, разрыдается совсем. — Благодарствую за имя… за енто…
Лукерья смотрела на нее внимательно, долго. Видела она за свою жизнь много слез — и от радости, и от горя, — но такие всегда узнавались сразу. Это были слезы уже не от боли, а от облегчения и знания — жизнь идет дальше.
Она подошла ближе, положила ладонь Лизе на плечо — крепко, уверенно.
— Так и должно быть, — сказала просто. — Не пропало имя дочки твоей, не осиротело.
Лиза кивнула, прижимая к себе новорожденную Катю, и в этот миг она поняла, что будет любить эту девчушку так же крепко, как своих внучат — Настеньку и Тишку.
А Настя лежала и смотрела на них — усталая, опустошенная, но с тем новым, еще непривычным чувством, которое уже поселилось в ней навсегда.
Она стала матерью, и имя ее дочери уже откликнулось в чужом сердце — значит, жизнь пошла дальше.
Лукерья же понимала, что Настя нарекла свою дочку Катей не в честь покойницы, ибо грех это, но говорить вслух этого не стала.
Она мельком глянула на Настю, потом на Лизу, прижимающую к груди младенца, и ничего не спросила, решила, что лишнего тут говорить не надобно. Захочет Настя — сама скажет. А не захочет — значит, так и должно остаться.
Настя же, лежа на лавке, вдруг почувствовала это уже после — не умом, а как-то сразу всем существом. Она увидела, как дрогнула Лиза, как изменилось у нее лицо, когда прозвучало имя, и только тогда Настя вдруг осознала — Катя же, Катя…
И тут внутри у Насти что-то тихо сжалось. Не от сожаления, не от страха — от понимания. Она вдруг теперь ясно осознала, каково это — если вдруг ребенка больше нет.
Она чуть повернула голову, посмотрела на Лизу, на ее руки, прижимающие ее, Настиного, ребенка, и почувствовала, как слова сами просятся наружу, но не стала их говорить. Зачем? Пусть думает, что так. Кому ж от этого хуже?
Потому что в этом мгновении было что-то слишком хрупкое, чтобы трогать его словами. И, может быть, Лиза сейчас держала в руках не только ребенка, но и свою любовь — и это нельзя было у нее отнимать даже правдой.
Настя только тихо выдохнула, отвернулась к стене и закрыла глаза, позволяя этой мысли лечь внутри спокойно и ровно.
Она лежала тихо, почти не шевелясь, и сама не поняла, откуда пришло это чувство. Просто вдруг стало так пусто внутри, будто все, что держало ее до этого момента — боль, страх, радость, ожидание — разом отступило, и на их месте осталась одна только тишина.
И в этой тишине всплыло самое простое и самое тяжелое — родное.
Мама… батька… Сестры.
Раньше она тоже о них думала — в короткие минуты усталости, когда оставалась одна или когда становилось особенно тоскливо. Но то были мысли, как будто издалека, через невидимую стену, которую Настя сама себе выстроила, запретив думать о своих родных. А теперь вдруг неожиданно эта стена рухнула, и все стало так близко, что даже дышать стало трудно.
Перед глазами вдруг встали картины: двор, знакомый до каждой трещинки в земле, голос матери, зовущий с порога, руки отца — теплые, грубые, большие, пахнущие тяжелым трудом. Сестры, смеющиеся где-то рядом, перебивающие друг друга, спорящие о пустяках.
И от этого простого, живого, но такого далекого мира у Насти сжалось сердце так сильно, что она застонала.
Она всегда понимала ясно, без тени сомнений, еще с тех пор, как они убежали с дедом: туда ей уже не вернуться. Не потому что далеко — а потому что жизнь уже разломилась пополам, и одна ее часть осталась там, за чертой, которую не перейти.
Она тихо вдохнула, и воздух будто застрял в груди. Слезы сами потекли по вискам, незаметно, без всхлипов, как текут они тогда, когда человек уже не борется с болью, а просто берет ее в себя и живет с ней.
Настя не звала никого, не шептала слов — только лежала, глядя в полутемный потолок, и впервые по-настоящему поняла, что значит остаться одной в мире, где даже самые родные лица становятся лишь воспоминанием. А те, которые никто по крови, становятся всем, потому что рядом.
И от этого понимания в ней не было ни горя, ни крика — только тихая, взрослая, безысходная нежность к тем, кого она уже никогда не увидит.
Настя так задумалась, что даже не заметила, как Лукерья подошла к ней и молча поднесла к ее губам кружку с теплым настоем — густым, пахнущим травами и чем-то терпким, чуть горьковатым. Настя сделала пару глотков послушно, без вопросов. На этот раз даже не поморщилась — сил на вкус уже не осталось.
Сон накрыл ее почти сразу, тяжелый и глубокий, как будто кто-то мягко, но уверенно увел ее из этой комнаты. Глаза закрылись сами, дыхание выровнялось, и вскоре она уже не слышала ни шорохов, ни голосов, ни собственного тела.
Лукерья постояла над ней еще немного, поправила одеяло, посмотрела внимательно — долго, пристально, как смотрят те, кто привык не упускать ни малейшей перемены в живом человеке. Потом тихо перекрестила Настю, перекрестилась сама:
— От и ладно, — прошептала она.
Движения у нее были уже не такими ровными. Что-то в ней будто надломилось за эти часы — не резко, а постепенно, как ломается старая усталая ветка, когда на нее долго давит снег. Она накинула тужурку, поправила платок, надела чувяки, чуть задержалась у двери, будто прислушиваясь ко всему, что оставляла. Еще раз прошептала:
— От и ладно.
И вышла.
Милмои! Ну от я у хате своей. Благодарствую Вама, што вы со мной. А подсобить, ежеля кто захочеть — так енто завсегда можна здеси 🤣🤣🤣
Продолжение
Татьяна Алимова