– Уберите своего ребёнка, я вам русским языком говорю!
Женщина стояла посреди двора, ноги расставлены, руки по швам. Рядом крутилась рыжая дворняга, среднего размера, с коротким обрубленным хвостом. Без поводка. Без ошейника.
Мой Тёма замер на горке. Ему четыре, он не понял, почему на него кричат. Я поставила пакет из пекарни на скамейку и пошла к нему.
– Извините, а что случилось?
– Случилось то, что ваш мальчик кидает в мою собаку палками.
Тёма держал в руке прутик. Тонкий, с листочком на конце. Им можно почесать спину, но не ударить. Я посмотрела на женщину. Лет пятьдесят пять, может чуть больше. Куртка с капюшоном, кроссовки не по размеру, под глазами тёмные круги. Лицо не злое. Измотанное. Как у человека, который давно не спал нормально.
– Он не кидал, – сказала я. – Он просто играл.
– Играл! Все тут играют. А потом собака убежит на дорогу, и что тогда? Вы за ней побежите?
Она схватила дворнягу за загривок, дёрнула к себе. Собака прижала уши. Не скулила, не рычала, просто прижала и замерла, как будто привыкла к рывкам.
Я забрала Тёму, подхватила пакет и ушла в подъезд. Внутри было тихо и пахло сырой побелкой. На первом этаже капала вода из батареи в подставленную банку. Мерно, как часы.
– Мам, а почему тётя кричала?
– Потому что злая, – сказала я.
И сама в это поверила.
Её звали Раиса Петровна. Это мне рассказала Зинаида Львовна, соседка из тридцать седьмой, через неделю. Зинаида Львовна знала про всех в подъезде, это было её главное занятие. Переехала, говорит, из области. Квартиру снимает, сорок вторую, на четвёртом. Живёт одна. Собака без документов, без прививок, без всего. Гуляет без поводка, потому что поводка нет.
– И кричит, – добавила Зинаида Львовна. – На детей, на велосипедистов, на курящих. На всех кричит.
Я кивнула. Вечером того же дня я видела, как Раиса Петровна стояла у помойки и звала собаку. Та сидела за контейнером и не выходила. Мимо проехал мотоцикл, и собака вжалась в землю ещё сильнее. Раиса Петровна присела на корточки и ждала. Минут пять. Потом собака вылезла и ткнулась носом ей в колено.
Я смотрела на это из окна кухни, стоя с кружкой чая. Подумала: странная какая. Могла бы просто привязать.
Я работаю кондитером в пекарне «Колос» на Садовой. Встаю в пять, к половине шестого уже на месте. Замешиваю опару, отмеряю масло по граммам, раскатываю тесто. К семи стою у печи. Руки в муке по локоть, фартук перекошен, волосы под шапочкой. У нас в пекарне всё по минутам: круассаны при двухстах десяти, двенадцать минут. Не пятнадцать, не десять. Двенадцать. Если передержишь, масло вытечет, и вместо слоёного теста получится сухарь.
Когда выхожу на улицу после смены, хочется одного: сесть на скамейку у подъезда, закрыть глаза и минут десять ни с кем не разговаривать. Серёжа, мой муж, приезжает с работы к семи. Тёму я забираю из сада в четыре. Между четырьмя и семью мы во дворе. И каждый вечер я слышала её голос.
– Не подходите! Она может укусить!
Собака, конечно, никого не кусала. Она ложилась на тёплый асфальт, вытягивала лапы и дышала, прикрыв глаза. Иногда подходила к людям, виляла коротким хвостом. Тогда Раиса Петровна начинала кричать громче, почти срываясь.
Двор у нас небольшой, между двумя девятиэтажками, асфальтированный пятачок с площадкой и тремя скамейками. Все друг друга знают. И все стали жаловаться.
Зинаида Львовна написала в управляющую компанию. Марат с первого этажа, грузный мужчина лет сорока, сказал, что вызовет отлов, если собака будет бегать без привязи. Молодая пара из двадцатой, Лена и Дима, повесили в лифте объявление: «Уважаемые жильцы, просим выгуливать домашних животных на поводке и в наморднике».
Я подписала. Ручкой, аккуратно, под текстом. Подумала: ну правильно. Есть правила. Двор общий. Дети гуляют. Всё логично.
Через два дня Раиса Петровна сорвала объявление. Я видела из окна, как она стояла перед лифтом и рвала листок. Медленно, по полоске, аккуратно. Не комкала, не бросала на пол. Рвала и складывала полоски в карман куртки. Как будто разворачивала что-то, а не рвала. Или как будто ей было важно сделать это тихо.
Лена из двадцатой повесила новое. Раиса Петровна сорвала и его. На третий раз Марат пошёл к ней лично.
Я стояла у подъезда и слышала их разговор через домофон, потому что Раиса Петровна не открыла дверь.
– Женщина, вы или поводок покупаете, или я отлов вызываю. Вопрос закрыт.
– Ваш вопрос. Вы его и закрывайте.
Марат выругался и пошёл звонить.
Собаку звали Дымка. Я узнала случайно. Ждала Тёму у магазина через дорогу от нашего дома и увидела Раису Петровну. Она сидела на бордюре возле газона, а собака лежала головой у неё на коленях. Женщина гладила её медленно, от ушей к загривку, и тихо разговаривала. Не кричала. Говорила так, как говорят с ребёнком, который плохо спал.
– Дымка, ну, хватит, пойдём. Хватит бояться. Пойдём домой.
Я подошла ближе, потому что мне показалось, что ей плохо. Может, закружилась голова, может, упала.
Она подняла голову. Увидела меня. Лицо закрылось, как дверца навесного шкафчика, который до конца не закрывается.
– Чего вам?
– Ничего. Мимо шла. Думала, помощь нужна.
– Не нужна.
Я ушла. Сунула руки в карманы. Пальцы были ледяные, хотя на улице было тепло, конец мая. Тёма шёл рядом, дёргал меня за рукав и спрашивал, когда будет мороженое.
В пекарне я рассказала Свете. Света работает со мной, раскатывает тесто на круассаны. Руки у неё быстрые, точные, как у хирурга, а язык ещё быстрее.
– Ну и что ты переживаешь? Бабка с собакой, орёт на весь двор. Таких полно.
– Она не бабка. Ей лет пятьдесят пять.
– Ну вот. Взрослая женщина, в здравом уме. Пусть поводок купит.
Я кивнула. Взяла противень, стала раскладывать заготовки булочек. Восемь штук в ряд, четыре ряда. Между ними ровно два пальца. Если ближе, слипнутся при подъёме. Если дальше, не пропекутся по краю. Я раскладываю их каждый день, пять дней в неделю. Могу с закрытыми глазами.
Но в тот день я положила девять в первый ряд. Света молча убрала лишнюю.
Марат вызвал отлов. Приехала белая «Газель» без опознавательных знаков, из неё вышли двое мужчин. Один нёс сетку на длинной палке, второй держал пластиковый контейнер-переноску.
Раиса Петровна стояла перед ними и не давала пройти. Дымка сидела за её спиной, прижавшись боком к ноге.
– Вы не тронете её. Она моя собака.
– Женщина, документы есть?
– Какие документы? Это собака, а не автомобиль.
– Ветпаспорт, чип, прививки. Без документов это безнадзорное животное.
Раиса Петровна молчала. Руки у неё висели по бокам, пальцы сжимались и разжимались. Потом она сказала, тихо, почти без голоса:
– Дайте мне три дня.
Мужчины переглянулись. Старший потёр шею, посмотрел на собаку, на женщину, на собравшихся во дворе соседей.
– Неделю. Если через неделю нет документов и поводка, мы приедем и заберём. И штраф выпишем.
Она кивнула. Нагнулась, подняла Дымку на руки. Собака была не маленькая, килограммов пятнадцать, может больше. Но Раиса Петровна подняла её одним движением и понесла в подъезд. Спина прямая, шаг ровный, подбородок вверх. Только кисти рук тряслись, и было видно, как побелели костяшки пальцев.
Зинаида Львовна сказала вслед: «Давно пора». Марат пожал плечами и пошёл к себе. Лена из двадцатой снимала на телефон.
Я стояла у окна на кухне и смотрела вниз. Тёма играл с машинками на полу. Серёжа пришёл с работы, переобулся, сел в кресло.
– Серёж, а ты Раису Петровну знаешь? Из сорок второй.
– Это которая орёт во дворе?
– Да.
– Нет, не знаю. А чего?
– Ничего.
Я отвернулась к окну. На скамейке у подъезда лежал забытый кем-то зонт. Раскрытый, жёлтый, с надломленной спицей. Ветер перекатывал его по асфальту, и он скрёб по плитке, как живой.
Прошло три дня. Раиса Петровна не появлялась во дворе. Дымка тоже. Зинаида Львовна доложила, что видела: та выходит в шесть утра и возвращается до семи, пока во дворе ещё никого. Гуляет за домом, у гаражей, где нет ни детей, ни велосипедистов.
– Прячется, – сказала Зинаида Львовна с таким выражением, будто поймала вора.
Я промолчала.
На четвёртый день, после смены, я поднялась на четвёртый этаж. Не знаю зачем. Тот же зуд, который заставляет проверить духовку, хотя точно помнишь, что выключила. Руки ещё пахли сливочным маслом и ванилью.
Дверь сорок второй квартиры была приоткрыта. Не нараспашку, на ширину ладони. Из щели тянуло лекарствами и чем-то кислым, застоявшимся.
Я постучала костяшками по косяку.
– Раиса Петровна?
Тишина. Потом шаркание тапок по линолеуму.
Она открыла. Халат, тапки на босу ногу, волосы собраны кое-как резинкой. Дымка высунула морду из-за её ног.
– Вам чего?
– Я из тридцать восьмой. Снизу. С мальчиком которая.
– Знаю. Которая палками кидается.
– Он не кидался. Я вам говорила.
Она посмотрела на меня. Долго, секунд десять, молча. Потом отступила от двери.
– Заходите, раз пришли.
Квартира была почти пустая. Стол на кухне, два стула, диван в комнате без покрывала. На подоконнике стопка бумаг, перетянутая аптечной резинкой. На стене ничего, только гвоздь, на котором раньше что-то висело.
На ручке балконной двери висел поводок. Новый, ещё с магазинной биркой. Красный, с металлическим карабином. Ценник не оторван.
– Купили поводок?
– Купила.
– А почему не гуляете?
Она села на стул. Дымка легла рядом, у её ног, привычно, как будто это было её обычное место.
– Потому что она не пойдёт на нём.
– Как это?
Раиса Петровна помолчала. Потёрла колено, поморщилась. Потом заговорила, и голос у неё стал другим. Не резким, не крикливым. Тихим, с хрипотцой, как у человека, который редко разговаривает нормальным тоном.
– Я нашла её на трассе. Полгода назад. Стояла на обочине, худая, рёбра видно. На шее борозда от проволоки. Глубокая, с коркой. Кто-то держал на привязи. Проволочной. А потом бросил. Или она сама перегрызла и ушла, не знаю.
Она провела пальцем по столу, собирая крошки в кучку.
– Когда я её взяла, она двое суток не ела. Сидела в углу за унитазом и тряслась. Потом стала есть с руки. Через неделю стала спать рядом, на коврике у дивана. Через месяц перестала вздрагивать, когда я вставала ночью.
Она погладила Дымку по голове. Собака прижала уши, но не от страха. Это была привычка, рефлекс, оставшийся от прошлой жизни.
– Я купила ошейник. Обычный, мягкий, тканевый, в зоомагазине посоветовали. Надела. Она легла на пол и перестала дышать. Не в том смысле. Просто замерла. Лежала и не двигалась, и глаза стеклянные, как у чучела. Я сняла ошейник, она встала. Надела снова, она опять легла. Три раза пробовала.
Она посмотрела в окно. За окном был двор, скамейки, площадка, на которой Тёма кидал прутик.
– Ветеринар сказал: травма. Ей нельзя ничего на шею. Она думает, что снова привязали. Что снова проволока.
Я посмотрела на поводок на ручке двери. Красный, новый, с биркой. Купленный и ни разу не использованный.
– А кричите зачем?
Она подняла на меня глаза. В них не было злости. Было что-то другое. Как будто она заранее устала объяснять и всё равно пробовала.
– А вы видели, что бывает, когда она пугается? Когда кто-то резко подходит, протягивает руку, замахивается палкой? Она бежит. Не от людей. От звука, от движения. Бежит через дорогу, через парковку, через проезжую часть, не глядя. Я её три раза ловила на проспекте Мира. Три раза. Один раз фура проехала в полуметре. Водитель мне ещё сигналил.
Она вытерла нос тыльной стороной ладони. Не плакала. Просто нос.
– Я кричу, потому что если не крикну, кто-нибудь подойдёт. Протянет руку. Бросит что-нибудь. И она побежит. А я не бегаю. У меня колено после операции, я еле по лестнице поднимаюсь. Лифт через раз работает.
Кастрюля на плите тихо булькала. Раиса Петровна встала, убавила газ. Движения точные, привычные. Пальцы на регуляторе, крышку чуть сдвинула. Овсянка. Для Дымки.
Я сидела на стуле и молчала. На столе среди бумаг лежал лист с печатью. Направление в ветклинику. Дата, штамп, подпись. Плановый осмотр, вакцинация, чипирование. Всё по пунктам, ручкой обведено.
– Вы записались?
– На пятницу. Но без ошейника она от меня в коридоре уйдёт. Дверь на этаже тяжёлая, я одной рукой не удержу и собаку не схвачу.
Она говорила это ровно, без жалобы. Как факт. Как я говорю, что булочки надо вынуть через двенадцать минут, потому что через пятнадцать будет поздно.
Я вернулась домой. Серёжа спросил, где была. Я сказала: заходила к соседке сверху. Он кивнул и вернулся к телефону. Тёма подбежал, обнял за ногу.
– Мам, а злая тётя ушла?
Я присела перед ним. На уровень его глаз. У него глаза Серёжины, карие, круглые, доверчивые.
– Она не злая, Тём.
Он наклонил голову. В четыре года дети верят тому, что слышат первым. Я сказала ему, что она злая. Он запомнил. И теперь мне нужно было это переписать.
Утром на работе я стояла у духовки и думала не о тесте. О поводке. Красном, с биркой. Повесила на ручку двери, потому что Дымка не может его носить. Купила, потому что от неё требуют. Повесила, потому что правила. А правила не работают, когда у собаки на шее след от проволоки.
Света спросила, почему у меня сахарные розы кривые. Они не были кривые. Они были нормальные. Просто я первый раз за три года забыла припылить доску крахмалом и мастика прилипла к поверхности. Пришлось срезать и раскатывать заново.
– Ты где витаешь? – спросила Света.
– Нигде. Думаю.
– О чём?
– О проволоке.
Она посмотрела на меня, как на чокнутую, и вернулась к круассанам.
После обеда я зашла в зоомагазин рядом с пекарней. Спросила продавщицу: бывают шлейки для собак, которые на грудь, без давления на шею? Она достала с полки мягкую шлейку из нейлона, с широкими лямками, застёжкой на спине и регулятором длины. Показала, как надевается: через лапы, на грудную клетку, горла не касается.
– Какая порода?
– Дворняга. Килограммов пятнадцать, может чуть больше.
Она подобрала размер. Шлейка была синяя, с серой строчкой по краям. Я заплатила и положила в рабочую сумку, рядом с формой и бахилами.
В пятницу я вышла пораньше. Поднялась на четвёртый этаж. Позвонила. Раиса Петровна открыла не сразу. Посмотрела через цепочку, потом сняла.
Увидела меня. Увидела шлейку в моих руках.
– Это что?
– Шлейка. На грудь надевается. Шею не давит, горло не трогает. Попробуйте.
Она стояла в дверях и не двигалась. Смотрела на меня. На шлейку. На Дымку, которая выглядывала из-за её колена и нюхала воздух.
– Зачем вам это?
Я не знала, что ответить. Все слова, которые приходили, звучали неправильно. «Мне жаль». «Я поняла». «Простите». Каждое было слишком много или слишком мало.
– У меня в пекарне бывают списанные булочки, – сказала я. – Которые не продали за день. Их всё равно выбрасывают. Если Дымка ест хлеб, могу приносить.
Раиса Петровна взяла шлейку. Подержала в руках, пощупала ткань, посмотрела на застёжку, провела пальцем по лямке.
– Заходите, – сказала она. – Чай поставлю.
Мы сидели на кухне. Дымка лежала на полу между нашими стульями. Шлейка лежала на столе рядом с сахарницей без крышки. Раиса Петровна молчала, и я молчала. Чай был горький, без сахара. Она забыла предложить, а я не попросила. За стеной работал телевизор у кого-то из соседей, бубнил что-то неразборчивое.
Через полчаса она надела шлейку на Дымку. Медленно, осторожно, как я надеваю перчатки на Тёму зимой, когда он капризничает. Лямки через передние лапы, застёжка на спине, подтянуть регулятор.
Дымка напряглась. Прижала уши. Замерла. Но не легла. Стояла и смотрела на Раису Петровну, и хвост подрагивал.
Та присела, медленно, придерживая колено. Положила ладонь Дымке на грудь. Прямо туда, где шлейка. Подержала. Собака ткнулась носом ей в запястье. Постояла ещё секунду. И завиляла обрубленным хвостом.
Раиса Петровна выпрямилась. Повернулась ко мне. Ничего не сказала. Но лицо у неё стало другим. Не открытым, нет. Просто створка шкафчика приоткрылась на полсантиметра шире, чем обычно.
Я вышла из подъезда. Во дворе сидела Зинаида Львовна с вязанием.
– А что, собачница уехала? Третий день тишина. Может, выселили?
– Не уехала, – сказала я. – Никто никого не выселял.
Она поджала губы и вернулась к спицам. Они щёлкали ровно, мерно. Петля за петлей.
Я села на соседнюю скамейку. Закрыла глаза. Руки пахли ванилью, сливочным маслом и, чуть-чуть, собачьей шерстью. С четвёртого этажа донёсся короткий звук. Дымка тявкнула. Один раз, коротко, звонко. Не от страха.
А красный поводок так и висит на ручке балконной двери. С биркой, с ценником, ни разу не снятый. Купленный для правил, которые ничего не знают про проволоку на шее.