Три дня Оксана собиралась с духом. Дома орал телевизор, из комнаты доносился запах старого тела и таблеток, которые бабушка выбрасывала в щель между кроватью и стеной, потому что не понимала, зачем их пить. Оксана звонила в хоспис, уточняла цену, переспрашивала про документы. На том конце провода вежливо отвечали: договор подписывается на неделю с возможностью продления, забирать пациента можно в любой день, но после оформления опекунства – нет.
Слово «опекунство» она пропустила мимо ушей. Зачем ей опекунство. Она просто хочет сдать бабушку на неделю, отдохнуть, разобрать вещи, продать квартиру. И всё.
*****
– Оксана, ты чего сидишь в темноте? – бабушка стояла в дверях, теребя край халата. Глаза у неё были ясные, но тревожные, как у ребёнка, который потерялся в магазине.
– Ничего, бабуль. Думаю.
– Ты меня не выгонишь? – бабушка переступила с ноги на ногу, и голос у неё дрогнул. – Я не хочу в дом престарелых, Оксанка. Я помню, как ты в школе плакала, когда я тебя забирала. Ты всегда говорила, что я – твой дом.
Оксана отвела глаза.
– Никто тебя не выгоняет. Иди ложись.
Бабушка постояла ещё минуту, потом развернулась и пошла в свою комнату, шаркая тапочками. Оксана закрыла лицо ладонями. Она знала, что уже решила. И что бабушка права.
*****
А началось всё с того, что бабушка перестала узнавать её по утрам. Проснётся, посмотрит на Оксану, и глаза пустые, как у рыбы. Потом через полчаса вдруг – «Оксанка, а чего не поела?». Через час снова забудет, зачем на кухню пришла. Стоит посреди комнаты, хлопает себя по бёдрам, ищет что-то. Оксана сначала пыталась водить к врачам, носила анализы. Врач сказал, что деменция, прогрессирует быстро, лечения нет, только поддерживающая терапия. И что лучше бы ей быть с близкими, а не одной.
Но Оксана была одна. Сын работал в другом городе, муж ушёл два года назад. И она смотрела на бабушку, которая раскладывала по тарелкам пуговицы, и думала: «Я не справлюсь». Это не была мысль. Это было чувство, которое росло в груди, как ком, и не давало дышать.
*****
В хоспис она привезла бабушку в понедельник. Утром. Бабушка улыбалась в окно маршрутки, как ребёнок, и говорила: «Поехали на море». Оксана молчала. В регистратуре она подписала договор, отдала паспорт бабушки, заплатила за первую неделю. Сиделка, полная женщина с тихим голосом, взяла бабушку за руку и увела в палату.
Бабушка обернулась один раз. Посмотрела на Оксану, и в глазах мелькнуло узнавание. Оксана отвернулась.
– Всё, я пошла, – сказала она сиделке и вышла, не оглядываясь.
Через два дня она уже забыла, что бабушка не дома. Телевизор работал громче, она ходила без халата, разбирала шкафы. Вещей было много. Платки, кружевные салфетки, старые журналы «Работница», бельё, которое пахло нафталином и бабушкой. Оксана резала ножницами ткань и складывала в мусорные пакеты. Она не плакала. Она чувствовала облегчение, а потом стыд, а потом снова облегчение, и это кружило голову.
На третий день позвонили из хосписа и спросили, можно ли бабушке давать сладкое, потому что она выиграла маленький приз в бинго. Оксана сказала «да» и положила трубку. Какое бинго, какие призы. Пусть играют.
На седьмой день она выносила мусор, когда у подъезда стояла машина с логотипом «Московская лотерея». Два молодых человека в бейсболках несли букет цветов и большой конверт.
– Нам нужна Ольга Степановна, подскажете где она? – спросил один.
Оксана опешила. Ольга Степановна – это бабушка. Но зачем?
– Она здесь живёт? Мы к ней с призом - 50 миллионов рублей!
– Она не здесь, – сказала Оксана. И вдруг поняла, что бабушка – там. В хосписе. Что эту женщину, которая выиграла пятьдесят миллионов в бинго, она сдала в дешёвое учреждение за семь тысяч рублей в месяц.
*****
Она не помнила, как оказалась в хосписе. Помнила только, что бежала. Без такси, потому что все таксисты заняты. Она бежала по мокрому асфальту, и в ушах шумело: пятьдесят, пятьдесят, пятьдесят. Это больше, чем она заработает за жизнь. Это дом, это сыну на квартиру, это её свобода.
В хосписе пахло хлоркой и варёной кашей. Она влетела в регистратуру.
– Где моя бабушка? Я её забираю, сейчас же!
Девушка за стойкой подняла глаза.
– Её больше нет, – сказала она.
– Как нет? Она умерла?
– Нет, – девушка запнулась. – Её не забрать. Третьего дня оформлено опекунство. Сиделка, которая за ней ухаживала, подала заявление. Суд признал бабушку недееспособной, и… Вы же оставили все документы. Вы же подписали согласие.
– Я не подписывала никакое согласие на опекунство, – закричала Оксана. – Я просто хотела отдохнуть!
Но папка уже лежала на столе. Договор, подпись Оксаны, подпись сиделки Ирины, печать нотариуса. Всё по закону. Она не читала мелкий шрифт. Она думала, что везёт бабушку на неделю, а везла навсегда.
Она пошла в палату. Бабушка сидела на кровати, перебирала пуговицы и что-то напевала. Глаза были ясные – первый раз за полгода. Она подняла голову и посмотрела на внучку.
– Внучка, – сказала она, – я тебя почти не помню.
Оксана упала на колени. Она гладила сухие руки, целовала их, говорила, что она Оксана, что они вместе жили, что это она, её внучка. Бабушка смотрела сквозь неё и улыбалась. Потом взяла её руку, сжала и отпустила.
– Хорошая девочка, – сказала она. – Но я не помню.
Сиделка Ирина стояла в дверях. Она видела всё – как внучка бросила бабушку, как она теперь ползает на коленях перед старухой, которая её забыла. Ирина не злорадствовала. Она просто смотрела. Потом подошла, поправила одеяло и тихо сказала:
– Я буду за ней ухаживать. До конца. Я обещала. Ей не нужны деньги. Ей нужны руки.
Оксана встала. Грязные колени, растрёпанные волосы. Она знала, что будет судиться. Но она знала и другое: бабушка её не помнит. Деньги уже не её. А справедливость – она не всегда там, где кажется.
Она вышла из хосписа, и на улице шёл дождь. Она стояла под козырьком и смотрела на мокрый асфальт. Она думала о том, как бабушка учила её вязать. Как рассказывала про войну. Как кормила её, когда она была маленькая, и как она сейчас не кормила бабушку – она её отдала.
Спустя месяц суд отказал Оксане. Деньги остались у Ирины. Ирина купила новое оборудование для хосписа. Бабушка умерла через полгода. Тихо. Во сне. Ирина рассказывала, что перед смертью она открыла глаза и сказала: «Оксанка, ты пришла». И улыбнулась. Хотя Оксана не приезжала.
*****
Оксана живёт в той же квартире. Пуговицы она не выбросила. Они лежат в банке из-под кофе – те самые, которые бабушка перебирала в хосписе. Оксана пересыпает их иногда из ладони в ладонь, слушает, как они звенят, и не может понять: зачем она это сделала? Она была ленивой? Злой? Или просто устала?
Однажды она открыла нижний ящик комода и нашла старую кофту. Ту самую, в которой бабушка водила её в школу. Оксана не помнила, когда положила её туда. Она взяла кофту в руки – шерсть кололась, на кофте не хватало трёх пуговиц. Оксана перевернула кофту. С изнанки аккуратным бабушкиным почерком было вышито: «Оксанке. Чтобы помнила». И дата – год, когда Оксана пошла в первый класс.
Она села на пол, прижимая кофту к груди. И вспомнила: бабушка тогда сказала: «Я всегда буду рядом, даже если ты не будешь меня видеть». Она не плакала. Она сидела на полу со старой кофтой, с пуговицами, которых не хватало, и понимала: она не просто устала. Она закрыла глаза. И не заметила, как потеряла единственного человека, который звал её домой.
Оксана достала банку с пуговицами. Перебрала их – деревянные, пластмассовые, с двумя дырочками, с четырьмя. Она нашла три подходящие к старой кофте. И пришила их. Одну за одной. Нитка входила в ткань, выходила, затягивалась узлом. Её пальцы делали то, что помнили бабушкины руки.
Она пришила все три пуговицы. Посмотрела на кофту, аккуратно сложила и убрала обратно в ящик – на самое дно.
А банку с пуговицами оставила на столе. Она пересыпает их иногда из одной руки в другую. Слушает, как они звенят.
И каждый раз, когда пуговица падает на стол, она слышит бабушкин голос: «Перебирай, Оксанка. Так руки запоминают».
Её не досталось ни копейки из выигрыша. Она не попросила. И сиделка не предложила. Они молчали на суде, и потом молчали всю жизнь.
Оксана перебирает пуговицы. Каждый вечер. Просто руки делают то, чему научила бабушка. А иногда она достаёт старую кофту, гладит новые пуговицы и шепчет:
– Я помню, бабуль. Теперь помню.
И ждёт, когда кто-то ответит. Но в ответ - тишина.